Договор о мире и любви

Договор «мира и любви»

После ухода руссов из – под Константинополя внешнеполитическое положение империи отнюдь не улучшилось. Арабы продолжали теснить византийские войска. В том же 860 г. они нанесли новое поражение войскам Михаила III в Малой Азии.

Русь была замирена, но отношения двух стран оставались неустойчивыми. В аналогичных отношениях с другими «варварскими» государствами и народами Византия либо противопоставляла опасному противнику его собственных соседей, либо пыталась связать его договором «мира и любви», откупиться ежегодной данью, либо использовала христианизацию как средство нейтрализации соперника. Что касается первой тенденции, то она, по мнению как отечественных, так и зарубежных историков, применительно к Руси 60-х годов IX в. выразилась в миссии Константина-Кирилла и Мефодия в Хазарию (861 г.). Цель посольства заключалась не столько в миссионерских усилиях братьев, сколько в попытке возродить былой союз с Хазарией и направить его острие против Руси.

Практика заключения договоров «мира и любви» или «мира и дружбы», т.е. мирных договорных отношений между странами, восходит к традициям древневосточного и греко-римского международного права. Многочисленные договоры Византии с Аварским каганатом, Персией, арабами, Болгарским царством, Хазарским каганатом, венграми показывают, что эта мысль сопутствовала всем мирным договорам, которые либо восстанавливали прерванные войной отношения, либо открывали заново мирный этап в отношениях Византии с соседями. Причем во многих известных случаях факт заключения Византией таких договоров с пограничными «варварами» означал политическое признание того или иного «варварского» государства, а дальнейшие отношения империи с ним строились уже на почве этого основного соглашения, которое и нарушалось военными конфликтами, и возобновлялось, и дополнялось конкретными торговыми и союзными статьями, династическими соглашениями.

При чтении византийских авторов обращают на себя внимание два факта, которые не были в полной мере отмечены предшествующей историографией. Во всех без исключения источниках сообщается, во-первых, о заключении в то время между Византией и Русью не нескольких, а одного дипломатического соглашения и, во-вторых, о крещении как неотъемлемом условии именно этого соглашения. Так, в «Окружном послании» Фотий говорит, что руссы «теперь» (следовательно, до 867 г., к которому относится «Окружное послание») поменяли языческую веру на христианскую, «вошедши в число подданных нам и друзей, хотя незадолго перед тем грабили нас и обнаруживали необузданную дерзость… они приняли пастыря и с великим тщанием исполняют христианские обряды» Как видим, Фотий связал превращение руссов в друзей с их крещением, а сам акт превращения руссов в «подданных» и «друзей» описал лишь в нескольких словах, поскольку речь шла, очевидно, о типичном договоре о «мире» и «любви», хорошо известном современникам. В церковном документе вовсе не обязательно было употребление официальной дипломатической терминологии, да и упомянул Фотий об изменении внешнеполитических отношений Византии и Руси лишь попутно, главное для него – это идея о крещении Руси, о благотворной силе христианства.

Таким образом, уже в этом древнейшем сообщении объединяются воедино два события, последовавшие вскоре после нападения русского войска на Константинополь: договор о «мире и любви» и крещение Руси. Очевидна и хронология этих событий – они произошли до 867 г., в период патриаршества Фотия.

Условие о христианизации Руси, видимо, не было единственным конкретным условием русско-византийского договора. Одним из важнейших условий договоров «мира и любви», заключаемых Византией с «варварскими» государствами, была выплата им ежегодной дани. Такую дань греки платили гуннам, болгарам, аварам, хазарам, и всякий раз неуплата дани вызывала очередной военный конфликт между «варварами» и империей. Хотя мы не располагаем прямыми свидетельствами включения статьи о дани в русско-византийский договор 60-х годов IX в., но косвенно следы этого условия можно усмотреть в сообщении Константина Багрянородного о том, что Василий I Македонянин склонил руссов к переговорам «щедрыми подарками» – золотом, серебром и шелковыми тканями. Разумеется, речь могла идти и об обычном подкупе иностранного посольства, с тем чтобы добиться для империи наиболее выгодных условий мира, и о посольских дарах, которые в византийской да и в мировой практике было принято преподносить зарубежным посольствам дружественных государств. Но это могла быть и дань, которую греки выплатили руссам за обещание сохранять мир. Как показал в своем исследовании Д.В. Айналов, золото, серебро, шелковые ткани неизменно входили в состав дани, уплачиваемой Византией «варварам» за мир и союзную помощь.

Следы двух других условий, как верно заметили А.В. Лонгинов, А.А. Васильев, А. Боак и другие историки, прослеживаются в позднейших договорах Руси с греками. Одно из них – договоренность о союзных действиях Руси и Византии

Вполне вероятно, что в договоре 60-х годов IX в. нашли отражение условия о местопребывании русских купцов у монастыря св. Маманта и некоторые другие условия, повторенные впоследствии в договоре Олега с греками в 907 г. На основании сведений Ибн-Хордадбе о взимании с русских купцов десятины и «Повести временных лет» о существовании старинной русско-византийской торговли (имеется в виду сюжет легенды об убийстве Олегом Аскольда и Дира, когда Олег и его дружинники прикинулись русскими гостями, идущими в Царьград) некоторые историки считали, что договор 60-х годов IX в. восстановил нарушенную нападением 860 г. русско-византийскую торговлю и регламентировал ее.

Итак, в результате напряженных переговоров состоялось заключение русско-византийского договора, который являлся договором «мира и любви» между двумя странами и открывал новую страницу в отношениях между ними. Локальные перемирия с византийскими властями в первой половине IX в., затем посольство рекогносцировочного характера 838–839 гг., перемирие под стенами Константинополя и, наконец, первый межгосударственный устный договор – таковы этапы развития дипломатических отношений Руси и Византии в IX в.

Однако совсем иное значение имели они для древнерусского государства. Если заключение договора «мира и любви» с империей, включавшего соглашение о крещении Руси, а точнее сказать, о готовности допустить на русскую территорию православную миссию, имело для Руси огромное политическое значение, небывало подняло престиж древнерусского государства и означало своеобразное «дипломатическое признание» древней Руси, то конкретные условия договора могли являть собой уже первые реальные плоды этого признания. Русь все более четко формулировала свои внешнеполитические и экономические интересы в отношении империи, вступала на тернистый путь тогдашней причерноморской политики. Поэтому вряд ли можно согласиться с оценкой событий Д. Оболенским, который, согласно своей концепции «византийского сообщества наций», посчитал, что в результате этого мирного договора Русь вошла в круг византийского сообщества.

Любовь? Нет, договор.

Много пишут об этом чувстве, много. Считается, что животным, кроме человека – это чувство незнакомо. В животном мире правит рефлекс. У людей есть что-то над рефлексом.

По сути любовь, как и ненависть, самое мощное чувство, которое может испытывать человек. Как понять, что это любовь? Предложу один из многих критериев любви. И может, прочтя эти мысли,вы лучше поймете, что с вами происходит, и что вы хотите получить.

Когда любишь, об этом знает только один – это ты сам. У кого это чувство рождается, значит только ему оно и нужно. Что человек чувствует в этот период времени, знает только он. Очень часто, говоря о любви, мужчины и женщины это делают с таким благоговением, что очень сложно не ответить взаимностью на чувства… Интересно, что ожидается в этот момент от партнёра? Ожидается взаимность… Представляю себе как мужчина говорит женщине о своих глубоких чувствах к ней, признается в этих интимных переживаниях, а она говорит, что он надежный, перспективный и конечно будет хорошим отцом и только поэтому она с ним. Как он будет себя чувствовать? Его это травмирует, он будет себя плохо чувствовать, может даже подумает какая она бесчувственная. Поэтому услышав подобные признания, женщина (если она способна к эмпатии, а мы все способны к эмпатии – это на уровне безусловного рефлекса, а если его нет, то воспитанием его будут формировать у нас и сформируют) конечно добавит: «И я тоже тебя люблю». И всем станет спокойно… Они оба сыграли в социальную игру под названием «любовь». Очень немногие в возрасте ранней взрослости способны сказать друг другу, что я с тобой из-за каких-то бытовых вещей. Большинство будут говорить только о любви. В этой игре один чаще врет, а другой с упоением принимает эту ложь.

Грустная картина скажет кто-то. Нет, всё очень честно и с чувством любви. Когда есть любовь, она есть в самом человеке, и она с ним остается на всю жизнь. Меня всегда удивляла позиция партнера, когда требуют забыть другого или другую. А мужчина или женщина обещают это сделать… Разве это возможно? Конечно, если пара остается вместе, они оба это скажут и пообещают. Ложь… Принять правду намного тяжелее. Это удел зрелых, принимающих мир и своё окружение с минимальным количеством иллюзий. Если оба остались вместе — значит им это нужно, значит нужно принять всего человека и принять его любовь. Принять, отбросив все условия. Если есть условия – значит это договор. Договор предполагает определённые обязательства, но тогда зачем добавлять любовь… Любовь по договору получить нельзя. Брак предполагает договор, любовь ничего не предполагает, она просто есть.

Всем желаю не путать любовь с другими чувствами и социальными играми!

Древняя Русь

  • Записи
  • Архив
  • Участники
  • О сообществе
  • Entry
  • Previous Entry
  • Next Entry
8 сент, 2010 @ 14:27 07.09.911: договор «мира и любви» между Русью и Византийской Империей
About this Entry


7 (2 ст.ст.) сентября 911 г.
был заключен русско-византийский договор «мира и любви», являющийся, по меткому выражению чл.-корр. РАН А.Н.Сахарова, «жемчужиной раннесредневековой дипломатии».

Русскому посольству в Византию и заключению договора 911г. предшествовал удачный поход князя Олега на Константинополь, в результате которого русы «повесиша щиты своя въ вратехъ» Царьграда, захватили богатую добычу и возложили на Византию постоянную дань.

Согласно Повести временных лет, в 911г. Олег отправил посольство «отъ рода Рускаго» к «царям греческим» Льву и Александру для удостоверения и укрепления дружбы между Русью и Византией. В результате переговоров был заключен двусторонний договор по всей форме. Текст соглашения содержал положения о рассмотрении различных злодеяний, ответственности за убийство, побои, воровство, долги и их неуплату, о взаимопомощи при происшествиях во время морских походов; договор регулировал вопросы возвращения бежавшей и похищенной челяди, выкупа и передачи пленных, службы русов в византийской армии, наследования имущества погибших в Византии русов. Соглашение также устанавливало порядок русской торговли в Византии. (См. летописную запись о событии)

Таким образом, в 911г. между Русью и Византийской Империей был заключен равноправный двусторонний письменный договор по древней международной форме «мира и любви», урегулировавший все основные вопросы межгосударственных отношений того времени.

2. ДОГОВОР “МИРА И ЛЮБВИ”

Византийские источники говорят о том, что по истечении небольшого срока после ухода русской рати из-под Констан­тинополя в город явилось русское посольство. В “Окруж­ном послании” восточным архиепископам патриарх Фотий писал: “Поработив соседние народы и чрез то чрезмерно возгордившись, они (руссы.— А. С.) подняли руку на Ро-мейскую империю. Но теперь и они променяли эллинскую и безбожную веру, в которой прежде всего содержались, на

чистое христианское учение, вошедши в число подданных нам и друзей, хотя незадолго перед тем грабили нас и обнару­живали необузданную дерзость, и в них возгорелась такая жажда веры и ревность, что они приняли пастыря и с вели­ким тщанием исполняют христианские обряды” . В хронике продолжателя Феофана говорится, что “немного времени спустя посольство их (руссов.— А. С.) прибыло в Царьград с просьбой сделать их (руссов.— А. С.) участниками в свя­том крещении, что и было исполнено” 2.

Близко к этому излагаются события в написанной в X в. биографии Василия I Македонянина: “И народ россов, воин­ственный и безбожный, посредством щедрых подарков золо­та и серебра и шелковых одежд [император] Василий привлек к переговорам и, заключив с ними мирный договор, убедил [их] сделаться участниками божественного крещения и устро­ил так, что они приняли архиепископа”3. Авторство этой части сочинения продолжателя Феофана приписывается Кон­стантину Багрянородному.

В дальнейшем факты, изложенные продолжателем Фео­фана, были заимствованы византийскими хронистами XI— XII вв. Скилицей и Зонарой, а от них, вероятно, проникли и на Русь. “Повесть временных лет” молчит об этом дого­воре, но позднейшая Никоновская летопись уже располагает сведениями греческих хронистов. Рассказывая о деяниях князя Аскольда, летописец отметил, что Василий Македоня­нин “сътвори же и мирное устроение съ прежереченными русы, и приложи сихъ на христианство” 4.

Приведенные нами сведения о договоре Византии и Руси в начале 60-х годов IX в. имеют богатую историографию.

Еще историк XVIII в. М. М. Щербатов отметил, что император Василий I воспользовался заключением мира с Русью для насаждения в русских землях христианства5. Примечательно, что, приняв версию о заключении в это вре­мя договора о мире между Византией и Русью, он отделил содержание договора от факта христианизации Руси.

Г. Эверс заметил, что греки после нападения 860 г. всту­пили в ближайшие сношения с руссами. Впервые подробно изложил историю посольства и крещения Руси Н. М. Карам­зин. Он первым обратил внимание на противоречивость сообщений Фотия и Константина Багрянородного о креще­нии Руси. В “Окружном послании” Фотия определенно гово­рится, что крещение Руси произошло при нем, Фотии, а Константин VII приписывает крещение руссов своему деду Василию I и патриарху Игнатию, который сменил на патри­аршем троне Фотия. Н. М. Карамзин выходит из щекотли­вого положения просто. “Сии два известия,—-пишет он,— не противоречат одно другому. Фотий в 866 г. мог отправить церковных учителей в Киев; Игнатий тоже”6. Ни Эверс, ни Карамзин ни слова не упоминают о мирном договоре Руси с Византией. С. М. Соловьев, К. Н. Бестужев-Рюмин,

Д. И. Иловайский, М. П. Погодин, С. А. Гедеонов и другие историки XIX в. при всей несхожести их концепций приня­ли на веру сведения византийских источников. Лишь в от­дельных работах дворянских и буржуазных историков и пра­воведов предпринимались попытки аналитически подойти к этим весьма скудным сведениям.

А. В. Лонгинов высказал предположение, что договор 60-х годов IX в. был не первым, а вторым в истории русско-византийских дипломатических отношений и лишь восстано­вил соглашение, нарушенное войной 860 г. Исходя из дан­ных Ибн-Хордадбе о взимании в Византии с русских купцов десятины за проданные товары, он посчитал поход 860 г. ответной акцией на нарушение Византией торгового догово­ра, открывавшего русским гостям свободный доступ в импе­рию. По его мнению, последующее посольство руссов в Константинополь представляло собой миссию, посланную с целью восстановить старую торговую практику7. Изначаль­ный договор А. В. Лонгинов относил к 30-м годам IX в., ко времени посольства в Константинополь в 838 г.

Ф. И. Успенский считал, что руссы, напавшие на Визан­тию в 860 г., по возвращении в Киев, между 860 и 867 гг., направили в Константинополь посольство с просьбой при­слать к ним епископа, хотя никаких аргументов в пользу этой версии не привел. М. Д. Приселков предполагал, что существовало два русско-византийских договора о “союзе и дружбе”. Первый он относил к 860 г. и утверждал, что тот не дошел до нас; следы второго, согласно данным византий­ских источников, вели, по его мнению, к 866—867 гг. 8

Более подробно и аргументированно излагали дореволю­ционные ученые крещение Руси в 60-х годах IX в. Но в данном событии их интересовали в основном вопросы исто-рико-церковного характера: какая Русь крестилась, кто по­слал на Русь епископа — Михаил III и Фотий или сменив­шие их в 867 г. Василий I -Македонянин и Игнатий, кого в этой связи считать святителем Руси и т. п. Лишь попутно касались они политической стороны дела. Причем А. Л. Щлецер, Д. И. Иловайский полагали, что крестилась Русь не Киевская, а Азово-Черноморская. К. Н. Бестужев-Рюмин считал, что именно неудача руссов привела к тому, что Византия заставила креститься Русь. У него крещение воспринимается как определенное унижение потерпевшей поражение Руси, хотя аргументов на этот счет не приводит­ся. А. Пападопуло-Керамевс высказал гипотезу, что креще­ние Руси было осуществлено вскоре после снятия осады, но не усмотрел в этом факте никакой связи с мирными перего­ворами и договором 9.

Значительное место в разработке истории ранних лет христианства на Руси занимают работы В. А. Пархоменко, Н. Полонской, В. И. Ламанского. Уделяют они внимание и событиям 60-х годов IX в. В. А. Пархоменко связал креще­ние Руси с появлением в Северном Причерноморье миссионера Кирилла (Константина), и Русь крестилась, по его мнению, не Киевская, а близкая к Херсонесу. Версию о при­частности одного из братьев-миссионеров — Кирилла к кре­щению Руси в 60-х годах IX в. защищал и В. И. Ламанский. Появление Кирилла и Мефодия в Херсонесе в начале января 861 г. он объяснял стремлением Византии через посредство этих миссионеров, больших знатоков и любителей славян­ского языка, привлечь Русь к христианству и тем самым предотвратить дальнейшие нападения русских дружин на владения империи. Миссия была организована патриархом Фотием и после пребывания в Крыму объявилась в землях хазар. Согласно источникам, братья вернулись в Византию осенью 861 г. вместе с хазарским посольством, просившим о крещении. По мнению Ааманского, это было русское посоль­ство, которое просто приняли за хазарское, так как все земли к северу от Византии считались хазарскими. Крещение Руси он связывал с общим процессом христианизации окружавших Византию народов, и в частности с крещением болгар в 864—865 гг.10

История русско-византийских политических контактов в 60-х годах IX в. нашла отражение и в зарубежной историо­графии. В XIX в. в работах немца Ф. Вилькена и француза А. Куре сообщалось о русском посольстве, направленном в Византию с просьбой о крещении. А. Куре вслед за М. П. Погодиным считал его делом Аскольда. В немногих работах 30—40-х годов XX в., в основном пронизанных ду­хом норманизма, представляют известный интерес лишь конкретные замечания. Так, американский историк Г. Рон-дал вслед за А. В. Лонгиновым считал, что поход 860 г. был предпринят в ответ на нарушение Византией договора о дружбе и торговле, заключенного между Киевом и Констан­тинополем во время миссии 838 г. Он полагал, что руссы сняли осаду после переговоров, в ходе которых они получили большой выкуп и обещали принять христианство, а формаль­ный договор был заключен позднее и подтвердил прежнее соглашение. Рондал отводил Фотию важную роль в обраще­нии Руси в христианство. А. А. Васильев утверждал, что после 860—861 гг. между Византией и Русью был заключен дружественный договор, а может быть и два договора. Одни переговоры проходили в правление Михаила III и патриар­шество Фотия. А. А. Васильев обращает внимание на то, что в ^Окружном послании” Фотий сообщает о крещении Руси сразу же после сведений о крещении Болгарии, что может указать на хронологию первого договора — около 863— 864 гг. Окончательный же мир с Русью был заключен (по данным продолжателя Феофана) уже после убийства Михаи­ла III и смещения Фотия, а значит, первый договор действо­вал недолго. Но А. А. Васильев допускает, что продолжа­тель Феофана мог приписать Василию I честь заключения договора с Русью, между тем как в действительности его мог заключить и Михаил III. Связь между посольскими переговорами и крещением Руси А. А. Васильев также не усматривает’ .

А. А. Васильев — один из немногих, кто попытался выяснить содержание русско-византийского договора 60-х го­дов IX в. Анализируя договор Олега с греками 911 г., он обратил внимание на статью, разрешающую русским слу­жить в византийской армии. Если же учесть, что Константин Багрянородный в “Книге о церемониях” сообщил о действи­ях русского отряда в 700 воинов в составе войск Имерия, отправившихся на Крит в 911—912 гг.13, то становится очевидным, говорит А. А. Васильев, что это разрешение восходит к договору 60-х годов IX в. Кстати, английский историк Д. Бьюри еще в 1912 г. распространил это разре­шение не только на руссов, но и на варягов и англичан. По мнению А. А. Васильева, в “Окружном послании” Фотия прослеживаются отношения “политической дружбы”; к 60-м годам IX в. восходит и разрешение руссам торговать в Константинополе и селиться возле монастыря св. Маманта, отмеченное в договоре Олега с греками под 907 г.

М. Таубе связал русско-византийский договор, заключен­ный после похода 860 г., с договоренностью в 60-х годах IX в. о крещении Руси и началом обращения Руси в христи­анство. В специальной работе о ранних русских нападениях на Константинополь канадский историк А. Боак указал на заключение в период между 860 г. и началом X в. одного или более мирных договоров Руси с Византией, следы кото­рых он усматривал в разрешении русским гостям торговать в Константинополе, в “начале миссионерских усилий право­славной церкви среди русских, в разрешении русским воинам служить в византийской армии” 15, на что уже обращали внимание Д. Бьюри и А. А. Васильев.

Ф. Дворник в своих работах о греческих и западных цер­ковных миссиях в земли славян пришел к выводу, что поход 860 г. совершили поднепровские славяне, а не Азово-Черно-морская Русь. Сам поход он рассматривает как звено в цепи событий, когда восточнославянские племена, заняв домини­рующее положение в регионе Днепра — Днестра, вплотную подошли к границам Византии на Нижнем Дунае и вступили в соприкосновение со многими другими сопредельными наро­дами и государствами. Поход Руси вновь заставил визан­тийскую дипломатию искать решение вопроса, как обезопа­сить свои владения в Крыму и возродить связи с Хазарией, куда была послана миссия во главе с Константином-Кирил­лом. С Русью же был заключен мирный договор, который, как полагает Ф. Дворник, искала сама Русь, потерпев пора­жение под стенами Константинополя, что, как мы видели, не соответствует ходу событий. Ф. Дворник считает, что в 860 г. Византия предприняла первую попытку обратить Русь в христианство, которая, по его мнению, была удачной 16.

Диссонансом даже по отношению к концепциям зарубеж­ных буржуазных историков норманистского толка явилось выдвинутое француженкой И. Сорлен положение о том, что вряд ли можно говорить о заключении в то время какого-то дипломатического акта между Византией и Русью, поскольку все источники упоминают только о крещении и лишь один Константин Багрянородный пишет о договоре. Само креще­ние И. Сорлен вслед за В. И. Ламанским связывает с пат­риаршеством Фотия и с посланной им в Причерноморье мис­сией Кирилла и Мефодия 17.

Особую позицию заняла в этом вопросе Э. Арвейлер.

Она пришла к выводу, что Константинополь был атакован

не киевскими, а таврическими руссами. Они же и были хри­

стианизированы Фотием посредством миссии Кирилла в

861 г. “Все говорит за то, — писала Арвейлер, — что рус­

ские-киевляне не имеют никакого отношения к походу на

Константинополь в 860 г.” 18 J

В советской историографии вопрос о политических кон­тактах, последовавших за нападением Руси на Константино­поль в 860 г., подробно исследовал М. В. Левченко. Он оп­ределенно считал, что в 60-х годах IX в. имело место “регу­лирование взаимных отношений равноправными договорами” и Византия была вынуждена пойти на эти новые отношения с Русью. Автор не разделял точку зрения тех историков, которые полагали, что крестилась Русь не Поднепровская, а Азово-Черноморская. Вслед за В. И. Ламанским М. В. Лев­ченко высказал мысль, что в Крыму не было значительных русских поселений, а проживавшие там готы, которых визан­тийцы могли ошибочно принять за руссов, были настолько малочисленными, что не могли организовать столь масштаб­ный поход. Христианизацию сопредельных империи народов он рассматривал как государственную линию Византии, на­правленную на превращение бывших противников в союзни­ков и даже политических вассалов ‘9. Такая политика прово­дилась правительствами как Михаила III, так и Василия I. Вполне доверяя сообщениям Константина Багрянородного относительно христианизации Руси, М. В. Левченко полагал, что новое правительство Василия I — Игнатия успешно про­должало линию, проводимую в этом вопросе Михаилом III — Фотием и проявившуюся в крещении Болгарии в 864— 865 гг. и в начале крещения Руси. Признавая наличие меж­государственного договора Византии и Руси, М. В. Левченко не усматривал непосредственной связи между этим догово­ром и крещением, которое датировал временем после 867 г.

В. Т. Пашуто считает, что после военных событий 860 г. “вскоре, видимо, был восстановлен мир и скреплен догово­ром”. Затем “при императоре Василии I состоялся обмен посольствами между двумя государствами, был заключен договор “мира и дружбы” и крестилась какая-то часть рус­сов”. Однако эта правильная оценка событий не раскрывает смысла первого и второго договоров, связи договоров и кре­щения. Г. Г. Литаврин отметил, что определенное влияние на правящие круги Руси оказало принятие христианства Болга-^

рией: “Повышение международного авторитета новообращен­ной Болгарии, выгодные торговые отношения с Византией, усиление центральной власти — все это должно было при­влечь внимание правителей Русского государства” 20. В этой характеристике заслуживает внимания стремление показать значение христианизации Руси для государственных интере­сов не только Византин, но и правящих слоев Руси.

В одной из последних работ на эту тему, принадлежащих перу А. Власто, крещение Руси отнесено ко времени после заключения мирного договора. Однако прямой связи между договором и крещением не установлено и в этом исследо­вании ‘.

Таким образом, сообщения византийских источников о двух крупнейших событиях в истории древней Руси — за­ключении мирного договора между Византией и Русью и кре­щении Руси в 60-х годах IX в.— в основном рассматрива­лись изолированно друг от друга, что, на наш взгляд, не­верно. Нет определенной ясности в отношении хронологии событий, что приводит к весьма различным толкованиям по­литических итогов русского похода 860 г. Нет единства отно­сительно количества политических контактов Византии и Руси того времени: историки называют один и два договора, одно и два крещения; договор (или договоры) 60-х годов IX в. считают и отправной точкой дипломатических отноше­ний двух государств, и продолжением таких отношений, от­крытых еще в 30-х годах IX в. Обращает на себя внимание информативный характер сообщений о событиях, последо­вавших за походом 860 г., что в известной мере объясняет­ся противоречивостью источников. И лишь немногие исто­рики попытались восстановить черты дипломатического акта 60-х годов IX в. Поэтому, несмотря на обширную историо­графию, вопрос о сущности упомянутых в источниках рус­ско-византийских переговоров, последовавших спустя некото­рое время после ухода русской рати из-под Константинополя, и сегодня остается на уровне незавершенной дискуссии. На наш взгляд, он может быть решен не только путем анализа сохранившихся по этой проблеме источников, но и посред­ством сопоставления сведений об этих переговорах, во-пер­вых, с практикой заключения Византийской империей дип­ломатических соглашений с другими “варварскими” государ­ствами и народами во второй половине 1-го тысячелетия н. э. и, во-вторых, с русско-византийскими договорами X в., которые отразили весь ход развития русско-византийских отношений со времени выхода Руси на политическую арену, т. е. с конца VIII — первой половины IX в.

11осле ухода руссов из-под Константинополя внешнепо­литическое положение империи отнюдь не улучшилось. Ара­бы продолжали теснить византийские войска. В том же 860 г.

они нанесли новое поражение войскам Михаила III в Малой Азии22.

Русь была замирена, но отношения двух стран оста­вались неустойчивыми. В аналогичных отношениях с други­ми “варварскими” государствами и народами Византия либо противопоставляла опасному противнику его собственных со­седей, либо пыталась связать его договором “мира и любви”, откупиться ежегодной данью, либо использовала христиани­зацию как средство нейтрализации соперника.

Что касается первой тенденции, то она, по мнению как отечественных, так и зарубежных историков, применительно к Руси 60-х годов IX в. выразилась в миссии Константина-Кирилла и Мефодия в Хазарию (861 г.). Цель посольства заключалась не столько в миссионерских усилиях братьев, сколько в попытке возродить былой союз с Хазарией и на­править его острие против Руси 23.

Что касается договора “мира и любви”, то прежде всего необходимо пояснить, какой смысл вкладывается в это по­нятие.

Со времени древнего Египта и до исследуемого нами IX в. н. э. он означал обычные мирные договорные отноше­ния между государствами. Они могли быть оформлены уст­ным соглашением и сопровождаться определенной процеду­рой и ритуалом, которые использовались государствами в тот период времени. Они могли быть оформлены и письмен­ными договорами. При этом характер соглашения зависел, как правило, от многих моментов: от овладения письмен­ностью участниками соглашения, от важности и масштабно­сти соглашения, от сложившейся к тому времени традиции заключения подобных соглашений обоими партнерами или одним из них и т. д. Эти мирные отношения могли оставать­ся мирно-нейтральными, но могли стать и союзными отно­шениями, т. е. могли дополняться определенными условиями союзного характера. Первый такой известный договор дати­руется 1296 г. до н. э., и заключен он был между египетским фараоном Рамзесом II и хеттским царем Хаттушилем III. В литературе отмечалось, что это было соглашение о союзе и взаимопомощи между Египетским государством и Хеттским

Однако, подробно разбирая форму и содержание этого древнейшего межгосударственного соглашения, исследователи не обратили внимания на квинтэссенцию договора, которая сформулирована в его первых строках. Договор кроме союз­ных обязательств декларировал состояние “мира и братства на все времена” между обоими государствами, т. е. содержал определенную трактовку характера мирных отношений Егип­та и Хеттского царства. И, уже опираясь на существование этой мирной основы, государства формулировали другие, конкретные статьи соглашения. И не случайно речь “о мире и братстве” идет в начале договора, во введении, которое выполняло отнюдь не формальную роль, а торжественно про-

возглашало основные принципы отношении между двумя дер­жавами. Разумеется, ни о каком подлинном “мире”, “братст­ве” или “любви” в условиях антагонистических, эксплуата­торских обществ не могло быть и речи. В этом смысле данные дипломатические понятия действительно носили чисто фор­мальный характер, тем более что они, как правило, были связаны с такими пунктами соглашений, как уплата граби­тельских даней, территориальные захваты и т. п., но они отражали на какой-то период состояние мирных, дружествен­ных отношений между государствами.

Значимость понятий “мир”, “братство”, “дружба”, “лю­бовь” для межгосударственных взаимоотношений красной нитью проходит через все известные нам мирные соглаше­ния древности и раннего средневековья. Следует заметить, что ни в исторической, ни в правовой литературе не уделя­лось должного внимания этой формуле мира, неизменно встречающейся как в первых известных нам договорах, так и в политических соглашениях более позднего времени. Она считалась только протокольной, общей, абстрактной. Буржу­азный правовед Д. М. Мейчик, например, характеризовал ее как “общую отвлеченную мысль”. А. В. Лонгинов также счи­тал “предисловия” с уверениями в дружбе и любви лишь “стилистическим приемом”, “обычной дипломатической фор­мулой” 25. Не проявили интереса к этой формуле междуна­родных договоров и советские исследователи, между тем как весь международно-правовой мир древности и раннего сред­невековья держался именно на этом “ките”.

Практика заключения договоров “мира и любви” или “мира и дружбы”, т. е. мирных договорных отношений меж­ду странами, восходит к традициям древневосточного и гре­ко-римского международного права. Многочисленные дого­воры Византии с Аварским каганатом, Персией, арабами, Болгарским царством, Хазарским каганатом, венграми пока­зывают, что эта мысль сопутствовала всем мирным догово­рам, которые либо восстанавливали прерванные войной от­ношения, либо открывали заново мирный этап в отношениях Византии с соседями26. Причем во многих известных случа­ях факт заключения Византией таких договоров с погранич­ными “варварами” означал политическое признание того или иного “варварского” государства, а дальнейшие отношения империи с ним строились уже на почве этого основного со­глашения, которое и нарушалось военными конфликтами, и возобновлялось, и дополнялось конкретными торговыми и союзными статьями, династическими соглашениями.

Так, в 558 г., когда Византия заключила первый мир с аварами, их посольство было принято в Константинополе, а греки обязались ежегодно выплачивать каганату дань, т. е. Аварский каганат был признан империей. В 641 г. был за­ключен первый мир с Арабским халифатом, положивший начало дипломатическим отношениям между двумя государ­ствами. По миру 678 г. Византия признала государство

лангобардов, а через несколько лет Болгарское государство во главе с ханом Аспарухом и т. д. 27

В связи с сюжетом о крещении Руси особого внимания заслуживают условия мира с Болгарией в 864 г., по которому болгары не только получили некоторые территории, но и обя­зались принять от Византии епископа и миссионеров, что предопределило принятие Болгарским царством новой религии под эгидой империи .

Политическое признание вырвали у Византии по догово­рам 934 и 943 гг. угры. На наш взгляд, эти два договора представляют собой два типа соглашений, поэтому о них целесообразно сказать несколько подробнее. Согласно сооб­щению продолжателя Георгия Амартола, после разорения уграми Фракии в 934 г. и осады Константинополя в стан угров был послан патрикий Феофан для заключения мира, который блестяще справился с трудной задачей: “. се же дивно и разумно их подъиде, яко хотяше, тако и створи”. В 943 г., в период нового нашествия угров на Византию, тот же Феофан вновь вел с ними переговоры и заключил

мирное соглашение: “. клятвы мирскиа створи с ними” . Эти два договора, по-видимому, не равнозначны. В 934 г. произошло первое нападение угров на Византию (“. первое приидоша угре на Царьград” — в ПВЛ; “. бысь же воина пръваа угръскаа на грекы” — у продолжателя Георгия Амар-, закончившееся первым урегулированием — мирным договором между уграми и Византией. Мир с уграми 934 г. по аналогии с договорами, заключенными с аварами и бол­гарами, по всей вероятности, включал формулу мира и тра­диционные для такого рода соглашений Византии с “варва­рами” пункты о выплате дани, удовлетворении каких-то территориальных претензий и т. п. В 943 г. Феофан лишь сотворил с уграми “клятвы мирскиа”, т. е. восстановил мир­ные отношения, прерванные войной. Основные же принципы этих отношений были определены в первоначальном договоре 934 г.

Далеко не все 24 договора, которые были заключены между Болгарией и Византией на протяжении VII—X вв. и о которых писал И. Свеньцицкий31, были равнозначными соглашениями. Какая-то их часть действительно представля­ла собой договоры “мира и любви” и заключалась либо пос­ле крупных военных конфликтов, значительно менявших со­отношение сил двух государств, либо в связи со сменой правителей, когда новый хан или император стремились под­твердить прежние соглашения. Но не раз в ходе многочис­ленных войн заключались и миры, подтверждавшие status quo и возвращавшие оба государства к тому состоянию “мира и любви”, которое уже было зафиксировано прежде.

Знал мирные урегулирования такого рода и автор “По­вести временных лет”. Он упомянул под 858 г. о победо­носном походе на болгар византийского императора Михаи­ла III, который “миръ створи с болгары”. Под 914 г. После рассказа о нападении войск болгарского царя Симеона на Царьград следует запись: “. и сотворивъ миръ и прииде. во своаси”. Под 929 г. (здесь хронология ошибочна: событие относится к 924 г.) вслед за известием об очередном напа­дении болгарских войск на Византию летописец опять запи­сал: “. и створи миръ с Романомъ царемъ” 32.

Продолжатель Георгия Амартола раскрывает содержание лаконичной летописной формулы “сотворивъ миръ” приме­нительно к переговорам, проведенным сразу же после пре­кращения военных действий в 914 г. “. поручником же миро-любезно приимшемъ, посла Симеона Феодора, магистра своего, беседовати о мире. Симеон же и оба сына его в свою страну обратишася без глашенных грамот о мире рази-дошяся” 33. Таким образом, после прекращения военных дей­ствий в результате переговоров Симеонова посланца с гре­ками был восстановлен мир между воюющими странами, ко­торый возвратил и Болгарию, и Византию к довоенному, мирному состоянию. Здесь не потребовалось каких-то дополнительных соглашений, закрепленных развернутым по­сольским ритуалом, соответствующей документацией. Все обстояло проще: прекращалась война и утверждался мир. Поэтому и не было “глашенных грамот” о мире: восстанав­ливалось хорошо известное обеим сторонам состояние нор­мальных, мирных отношений.

И во втором случае после долголетнего мира и нападения Симеоновых войск на Константинополь Роман I Лакапин, как пишет византийский хронист, послал к болгарам на пе­реговоры патриарха Николая и видных вельмож, “яко да с ним беседу створити о мире”, т. е. для того, чтобы провес­ти с болгарским царем мирные переговоры. А далее хроника говорит о том, что Симеон явился на переговоры, “помяну мир да створита, целовашеся ибо дроуг дроуга, разидоста-ся”34. Итак, вновь военные действия закончились устными переговорами, восстанавливавшими мирные отношения между двумя государствами. Представители сторон облобызали друг друга в знак мирного соглашения и разошлись. С тех пор в течение почти 40 лет до событий середины 60-х годов IX в., когда Византия разорвала мир с Болгарией, отношения меж­ду двумя странами были мирными. И основывались они на прежних соглашениях “мира и любви”.

Во всех приведенных случаях договоры носили устный характер и вырабатывались в ходе посольских переговоров’, в которых участвовали видные сановники и сами правители. О некоторых из них (с болгарами, уграми) есть сведения, что их заключение сопровождалось определенной процеду­рой— клятвой, поцелуями заключавших договор правителей.

Так отличались друг от друга перемирия, завершавшие военные действия, от договоров “мира и любви”, которые устанавливали мирные отношения между государствами.

Ценой выплаты “варварским” государствам ежегодной дани, регулярного задаривания их правителей, политических и экономических уступок Византии удавалось не только сдер­живать военный натиск сопредельных “варварских” госу­дарств, но и превращать их в союзников, ставить себе на службу их военные силы. Союзные отношения связывали империю, как уже говорилось, с Хазарским каганатом, а в отдельные периоды с государством аваров. Хотя Византии не удалось повести в фарватере своей политики гуннскую державу, а позднее и Болгарию, но договоры с гуннами и болгарами на определенные периоды все же обеспечивали империи спокойствие на ее северо-западных границах35. Те­перь настала очередь Руси.

При чтении византийских авторов обращают на себя вни­мание два факта, которые не были в полной мере отмечены предшествующей историографией. Во всех без исключения источниках сообщается, во-первых, о заключении в то время между Византией и Русью не нескольких, а одного дипло­матического соглашения и, во-вторых, о крещении как неотъ­емлемом условии именно этого соглашения. Так, в “Окруж­ном послании” Фотий говорит, что руссы “теперь” (следо­вательно, до 867 г., к которому относится “Окружное послание”) поменяли языческую веру на христианскую, “вошедши в число подданных нам36 и друзей, хотя незадол­го перед тем грабили нас и обнаруживали необузданную дерзость. они приняли пастыря и с великим тщанием испол­няют христианские обряды”37. Как видим, Фотий связал превращение руссов в друзей с их крещением, а сам акт превращения руссов в “подданных” и “друзей” описал лишь в нескольких словах, поскольку речь шла, очевидно, о типич­ном договоре о “мире” и “любви”, хорошо известном совре­менникам. В церковном документе вовсе не обязательно было употребление официальной дипломатической терминологии, да и упомянул Фотий об изменении внешнеполитических отношений Византии и Руси лишь попутно, главное для него — это идея о крещении Руси, о благотворной силе хри­стианства.

Таким образом, уже в этом древнейшем сообщении объ­единяются воедино два события, последовавшие вскоре пос­ле нападения русского войска на Константинополь: договор о “мире и любви” и крещение Руси. Очевидна и хронология этих событий — они произошли до 867 г., в период патриар­шества Фотия, который в “Окружном послании” как бы подводит итог своим усилиям по христианизации окрестных народов: крещение приняли от Византии и болгары, и рус­сы. Фотий говорит о крещении Руси как о факте, который теперь (“в настоящее время”), т. е. в 867 г., уже стал достоя­нием истории. И еще раз Фотий упоминает о времени собы­тий: руссы подняли руку на Ромейскую державу “незадолго” перед тем, как стали “друзьями” империи. Следовательно, заключение договора, крещение Руси, направление к руссам епископа произошли вскоре после ухода руссов из-под Кон­стантинополя. О каких руссах говорит Фотий — о тех ли, что

напали на Константинополь в 860 г., или о каких-то других? Мы полагаем, что речь идет все о том же нападении 860 г.: в “Окружном послании” повторяется лейтмотив проповедей Фотия — негодование по поводу грехопадения греков, допу­стивших руссов к стенам Константинополя. Упоминание о нападении руссов на Византию в “Окружном послании” — результат все того же резонанса событий 860 г., который ощущается в византийских источниках IX—X вв.

В сообщении продолжателя Феофана вопрос о перегово­рах между Византией и Русью вновь объединяется с идеей крещения Руси, но вводится и новый факт — появление рус­ского посольства в Константинополе, последовавшее за окон­чанием военных действий. Указывается здесь и цель посоль­ства— просьба о крещении, и его хронология—“немного времени спустя” после нападения Руси на Константинополь. Само описание этого нападения у продолжателя Феофана не оставляет сомнения, что речь идет именно о русской атаке в 860 г. О крещении Руси говорится лишь в общих чертах: оно “было исполнено”, а кем, когда — источник об этом умал­чивает. Здесь впервые мы сталкиваемся с фактом, когда само крещение рассматривается в отрыве от посольства с просьбой о крещении, как акт совершенно иной, хотя и свя­занный с содержанием посольских переговоров, проведенных русской миссией в Константинополе.

Константин Багрянородный, сохраняя общую канву собы­тий, ввел новые детали. Он совершенно определенно упоми­нает о заключении мирного договора между Византией и Русью; указывает на преподношение руссам дорогих подар­ков: золота, серебра, дорогих тканей, которыми Василий I Македонянин склонил их к миру; повторяет и старую версию о принятии Русью христианства как об одном из условий мирного договора: именно во время переговоров Василий I Македонянин убедил русское посольство согласиться на кре­щение Руси и принять архиепископа. Как видим, посольство, переговоры о крещении Руси идут в одном временном ключе, а крещение Руси, посылка на Русь архиепископа — в другом.

Скилица также объединил договор с соглашением о креще­нии руссов. Он записал, что руссы после ухода на родину от­правили в Константинополь послов и просили о крещении 38.

Что касается хронологии событий, то византийские авто­ры XI—XII вв. датировали их по формальному признаку — упоминанию Василия I Македонянина — временем правления Василия I, хотя в самом тексте его биографии нет на этот счет прямых указаний, а лишь говорится, что Василий про­вел с руссами переговоры, в ходе которых склонил их к до­говору богатыми подарками и убедил “сделаться участниками божественного крещения”. Был ли он в это время императо­ром или еще оставался соправителем Михаила III, расчи­щающим себе дорогу к единоличной власти,— вопрос далеко не ясный. Сам же акт крещения в биографии, так же как и в других источниках, отделен от факта переговоров по

поводу крещения, которое, согласно Константину Багряно­родному, было проведено при патриархе Игнатии.

Позднейшая Никоновская летопись рассказывает о собы­тиях 60-х годов IX в. лишь в общих чертах, но также упо­минает о заключении Василием I Македонянином “мирного устроения” с руссами и склонении их к христианству.

Таким образом, все источники совершенно определенно и единодушно отмечают, что после ухода руссов из-под Кон­стантинополя между Византией и Русью был заключен мир­ный договор. Если суммировать сведения о нем у Фотия, продолжателя Феофана и Константина Багрянородного, то есть, на наш взгляд, все основания говорить о заключении типичного договора “мира и любви” с присущими ему атри­бутами. В Константинополе появляется “варварское” — в данном случае русское — посольство; здесь же происходят переговоры между руссами и греками; заключение договора сопровождается обычным в таких случаях преподношением руссам дорогих подарков; в итоге недавние противники им­перии становятся ее друзьями. “Мир и любовь” — вот, по-видимому, та формула, на основе которой отныне будут строиться отношения между Русью и Византией. Спустя 50 с лишним лет отраженный свет этого договора “мира и любви” обнаруживается в договоре Олега с греками 911 г. В нем говорится, что русские послы были направлены Оле­гом в Константинополь к императорам Льву, Александру и Константину “на удержание и на извещение от многих лет межи хрестианы и Русью бывьшюю любовь. ”. И далее: Олег собирался “удержати и известити такую любовь, быв­шую межи хрестьяны и Русью многажды”, т. е. в течение многих лет. Таким образом, в договоре 911 г. четко про­сматривается мысль о существовании до событий 907—911гг. мирных отношений между Византией и Русью на уровне международной формулы “мира и любви”, которые восста­навливаются в 907 и 911 г.

Кроме этой общей формулы мира, лежащей в основе по­литического смысла договора, он определенно включал как одно из конкретных условий крещение Руси. Все византий­ские источники сохранили следы лишь этого договорного условия, и не только сохранили, но и известным образом его интерпретировали. Продолжатель Феофана пишет, что русское посольство само просило греков осуществить кре­щение Руси. Константин Багрянородный, напротив, сообща­ет, что Василий I Македонянин в ходе переговоров убедил руссов креститься. Патриарх Фотий говорит, что руссы сами, без принуждения сменили языческую веру на православную. Однако это сообщение Фотия касается не хода переговоров, а характера самого крещения, осуществленного в процессе общего внешнеполитического урегулирования отношений в более поздние, чем конкретные переговоры, сроки.

На первый взгляд может показаться, что источники пред­лагают исследователю на выбор две версии о переговорах по поводу крещения, а именно: Константина Багрянородного о том, что византийцы навязали руссам крещение, и продол­жателя Феофана о том, что руссы в ходе переговоров сами требовали от Византии крещения. Но, думается, на самом деле такой альтернативы не существовало. Принятие христи­анства “варварским” государством вовсе не являлось одно­значным актом, который устраивал лишь одну сторону. По­этому мы не разделяем точку зрения тех историков, которые считают, что крещение навязала Руси в результате ее не­удачного похода на Константинополь Византия, которая стремилась таким путем привлечь новое государство к союз­ным отношениям, т. е. мы против односторонней оценки хри­стианизации пограничных народов лишь как средства поли­тического давления империи на эти народы. Д. Оболенский даже писал, что “дипломатическое окружение” Киева (сюда он относил и византийское посольство в Хазарию на исходе 860 г., которое расценивал как попытку организации союза Византии и Хазарии против Руси) было поддержано попыт­ками обратить Русь в христианство . Мы полагаем, что ближе к истине стоят авторы “Истории Византии”, отметив­шие заинтересованность правящих кругов Руси в обращении своего государства в христианство в связи с закономерным ростом в результате крещения международного авторитета христианизирующейся стороны, выгод внешнеторгового и внутриполитического порядка и т. п.

Обращает на себя внимание тот факт, что на протяже­нии почти полутора веков (IX—X вв.) во всех случаях час­тичной христианизации Руси (независимо от того, была ли она связана с победоносными русскими походами или дости­галась древнерусскими политиками иным путем) она была связана с определенной инициативой и Руси, и Византии в период мирных переговоров с руссами относительно кре­щения.

И параллельно в каждом из этих случаев в византий­ских церковных кругах создавалась версия о христианиза­ции Руси как акте для руссов вынужденном, как о прояв­лении политического влияния империи и всепобеждающей силы православия. Прослеживается она, как видим, и при описании событий 60-х годов IX в.

Византийские авторы, разумеется, старались скрыть ис­тинную политическую подоплеку событий, затушевать госу­дарственные интересы Руси в деле христианизации древне­русского государства, скрыть, что для Руси получение кре­щения из рук видных византийских церковных иерархов было делом большого политического престижа. О том, что такой интерес присутствовал в 60-х годах IX в. и со сто­роны Византии, и со стороны Руси, говорят и _слова Кон­стантина Багрянородного о намерении Византии убедить руссов креститься, и сообщение продолжателя Феофана о стремлении руссов принять крещение из рук империи, т. е. каждая из договаривавшихся сторон хотела добиться для

себя в данном вопросе наибольшей политической выгоды. Руссы, вероятно, учитывали и возможность языческой оппо­зиции в своей стране. Поэтому переговоры вокруг этих проб­лем могли быть напряженными, и хотя руссы в дальнейшем, согласно условию договора, приняли архиепископа, но это был лишь первый осторожный шаг, который каждая из сто­рон стремилась сделать с выгодой для себя.

Мы полагаем, что это условие русско-византийского мир­ного договора 60-х годов IX в. и дошло до нас в глухих фразах византийских авторов, которые, конечно, не раскры­вали всей политической сложности проходивших тогда пере­говоров, хотя текст продолжателя Феофана позволяет судить об их напряженности.

Условие о христианизации Руси, видимо, не было един­ственным конкретным условием русско-византийского дого­вора. Одним из важнейших условий договоров “мира и люб­ви”, заключаемых Византией с “варварскими” государства­ми, была выплата им ежегодной дани. Такую дань греки платили гуннам, болгарам, аварам, хазарам, и всякий раз неуплата дани вызывала очередной военный конфликт между “варварами” и империей. Хотя мы не располагаем прямыми свидетельствами включения статьи о дани в русско-визан­тийский договор 60-х годов IX в., но косвенно следы этого условия можно усмотреть в сообщении Константина Багря­нородного о том, что Василий I Македонянин склонил рус­сов к переговорам “щедрыми подарками” — золотом, сереб­ром и шелковыми тканями. Разумеется, речь могла идти и об обычном подкупе иностранного посольства, с тем чтобы добиться для империи наиболее выгодных условий мира, и о посольских дарах, которые в византийской да и в миро­вой практике было принято преподносить зарубежным по­сольствам дружественных государств. Но это могла быть и дань, которую греки выплатили руссам за обещание сохра­нять мир. Как показал в своем исследовании Д. В. Айналов, золото, серебро, шелковые ткани неизменно входили в состав дани, уплачиваемой Византией “варварам” за мир и союз­ную помощь 40.

Следы двух других условий, как верно заметили А. В. Лонгинов, А. А. Васильев, А. Боак и другие истори­ки, прослеживаются в позднейших договорах Руси с грека­ми. Одно из них — договоренность о союзных действиях Руси и Византии.

Версия о наличии после 860 г. такой договоренности на­ходит подтверждение в факте нападения русского войска на Абесгун между 864 и 884 гг. (годы правления Хасана ибн-Зайда, на владения которого напали руссы), как об этом сообщил Ибн-Исфендийар 41. Ранняя дата этого нападения — 864 г., как видим, стоит в непосредственной близости с та­кими событиями, как заключение русско-византийского до­говора и начало миссионерской деятельности греческой церкви на Руси. Вряд ли руссы отправились бы в столь дальний поход в 70—80-е годы IX в., когда на Руси, как изве­стно по русским летописям, происходила династическая борь­ба за власть, шло подчинение восточнославянских племен Киеву. 60-е годы IX в. наиболее реальная дата этого похода. И если это так, то руссы ударили по закавказским владени­ям Арабского халифата, в то время как арабы вели наступ­ление на империю со стороны Малой Азии.

Вполне вероятно, что в договоре 60-х годов IX в. нашли отражение условия о местопребывании русских купцов у мо­настыря св. Маманта и некоторые другие условия, повторен­ные впоследствии в договоре Олега с греками в 907 г. На основании сведений Ибн-Хордадбе о взимании с русских куп­цов десятины и “Повести временных лет” о существовании старинной русско-византийской торговли (имеется в виду сюжет легенды об убийстве Олегом Аскольда и Дира, когда Олег и его дружинники прикинулись русскими гостями, иду­щими в Царьград) некоторые историки считали, что договор 60-х годов IX в. восстановил нарушенную нападением 860 г. русско-византийскую торговлю и регламентировал ее42. Мы разделяем эту точку зрения, тем более что от внимания ис­следователей ускользнула одна, на наш взгляд, немаловаж­ная фраза договора 911 г., которая несет в себе отголосок условий соглашения 60-х годов IX в.: “. егда ходим в Грекы или с куплею, или въ солбу” 43. Она говорит о существова­нии между Византией и Русью наряду с “любовью” опреде­ленной системы торговых и дипломатических отношений. “Купля” (торговля) и “солба” (посольство) фигурируют в договоре 911 г. как традиционная практика отношений меж­ду двумя государствами, существовавшая задолго до начала X в. Она могла возникнуть в ходе старинных русско-визан­тийских торговых и дипломатических контактов в течение IX в. По всей вероятности, “купля” и “солба” нашли отра­жение и в договоре 60-х годов IX в. как традиционные для раннего средневековья условия договора о “мире и любви”, который обычно включал свободную торговлю между друже­ственными государствами и обмен посольствами 44.

Итак, в результате напряженных переговоров состоялось заключение русско-византийского договора, который являл­ся договором “мира и любви” между двумя странами и от­крывал новую страницу в отношениях между ними. Локаль­ные перемирия с византийскими властями в первой полови­не IX в., затем посольство рекогносцировочного характера 838—839 гг., перемирие под стенами Константинополя и, на­конец, первый межгосударственный устный договор 45 — та­ковы этапы развития дипломатических отношений Руси и Византии в IX в.

Договор 60-х годов IX в. включал, на наш взгляд, как важное политическое положение “мир и любовь”, характер­ное для такого типа договоров, так и конкретные условия о крещении Руси, а возможно, и о выплате руссам ежегод­ной дани, разрешении им вступать в византийскую армию, торговать на территории империи, посылать в Византию дипломатические миссии. Тот факт, что из всех возможных перечисленных условий этого договора в византийских источ­никах отложились лишь два — пункт о “мире и любви” с Русью, т. е. об установлении между двумя странами мирных отношений, и условие о крещении Руси, по-видимому, не слу­чаен. Именно эти условия можно было трактовать с опре­деленной пользой для византийской политики. Данные усло­вия в тогдашней международной жизни действительно зани­мали видное место, и лишь одни они стояли на уровне крупных международных политических комбинаций своего времени. Остальные условия договора были ординарными для Византии. Она не раз и не два легко включала их в различ­ного рода соглашения с “варварами”, а порой и нарушала, вызывая против себя гнев и новые походы со стороны “вар­варских” государств.

Однако совсем иное значение имели они для древнерус­ского государства. Если заключение договора “мира и люб­ви” с империей, включавшего соглашение о крещении Руси, а точнее сказать, о готовности допустить на русскую терри­торию православную миссию, имело для Руси огромное политическое значение, небывало подняло престиж древнерус­ского государства и означало своеобразное “дипломатиче­ское признание” древней Руси, то конкретные условия дого­вора могли являть собой уже первые реальные плоды этого признания. Русь все более четко формулировала свои внеш­неполитические и экономические интересы в отношении им­перии, вступала на тернистый путь тогдашней причерномор­ской политики. Поэтому вряд ли можно согласиться с оценкой событий Д. Оболенским, который, согласно своей концепции “византийского сообщества наций”, посчитал, что в резуль­тате этого мирного договора Русь вошла в круг византий­ского сообщества 46.

Когда был заключен русско-византийский договор? Ка­жется, что Фотий и продолжатель Феофана определенно от­ветили на этот вопрос — вскоре после нашествия 860 г., т. е. при Михаиле III и патриархе Фотии. Но в биографии Василия I именно он объявлен инициатором договора и кре­щения Руси. Соответственно этому разделились, как мы ви­дели, и мнения исследователей: одни считали, что руссы вели переговоры с Михаилом III и Фотием и от них получи­ли крещение; другие, напротив, относили события ко времени после 867 г., когда Василий I Македонянин, убив Михаи­ла III, овладел византийским троном и вскоре отстранил от патриаршества Фотия; третьи полагали, что дело было начато при Михаиле III — Фотии, а продолжено при Васи­лии I — Игнатии.

Мы поддержали бы первую версию, хотя и понимаем известную гипотетичность аргументации. Во-первых, в дан­ном случае выступает аргумент чисто логического свойства, основанный на изучении тогдашней международной практики. Налицо было опасное нашествие, поставившее Византию в трудное положение. После ухода руссов из-под Константи­нополя положение империи легче не стало: арабы теснили византийские войска в Малой Азии; показавшая свою силу Русь могла еще раз нанести удар по византийским владени­ям, так что ее замирение было крайне необходимо. В этих условиях византийское правительство вряд ли стало бы тя­нуть с переговорами до 867 г.

Во-вторых, договоры такого типа, как правило, заклю­чались по горячим следам событий. Посольства направля­лись либо сразу же после вступления в силу перемирия, либо спустя год-два после окончания военных действий. Так про­ходило заключение мирных договоров после крупных воен­ных кампаний с болгарами и руссами в X в. Поэтому разрыв в семь и более лет представляется нам маловероятным.

Наконец, следует иметь в виду и характер государствен­ной деятельности непосредственных участников событий. В центре событий 60-х годов IX в. стоит многоопытный и велеречивый Фотий, взявший на себя вместе с эпархом Ни­китой Орифой защиту Константинополя от руссов и вдох­новлявший его жителей на отпор врагу. Блестяще образо­ванный, талантливый и честолюбивый патриарх ко времени нашествия руссов зарекомендовал себя не только как вид­ный церковный деятель, но и как фигура поистине государ­ственная. Дипломатия была той сферой, где Фотий неодно­кратно проявлял свои незаурядные способности 4Г. Не исклю­чено, что Фотий либо участвовал в переговорах с русскими вождями под стенами Константинополя, либо направлял эти переговоры и играл активную роль в последовавшей вскоре за переговорами попытке христианизировать Русь. Во всяком случае, в “Окружном послании” восточным архиепископам Фотий связал со своей деятельностью два крупнейших со­бытия в истории внешнеполитических и миссионерских усилий Византии — крещение Руси и крещение Болгарии, которое произошло одновременно, а может быть и позднее. Вполне возможно, что определенное значение для христиани­зации Руси имела миссия Кирилла и Мефодия в Херсонес и их дальнейшая миссионерская деятельность в Причерно­морье, но судьба крещения руссов решалась не их усилия­ми, а за “столом переговоров” во дворцах Константинополя. Именно здесь рассматривались все политические аспекты этого не столько церковного, сколько политического акта.

Но как соотнести с вышеизложенными фактами участие в этих переговорах Василия I Македонянина, который занял императорский престол в 867 г., и деятельность патриарха Игнатия по христианизации Руси? И с какой целью исказил источник (если это так) смысл событий? 48

По нашему мнению, вовсе не значит, что все факты дея­тельности Василия I, которые описаны у продолжателя Фео­фана, относятся к периоду, когда основатель македонской династии уже стал императором. Еще Макарий заметил, что

при Михаиле III настоящим государем, управлявшим всеми делами империи, был Василий — фаворит, а позднее сопра­витель Михаила III. Василий уже в 860 г. был приближен­ным молодого Михаила. Никоновская летопись даже указы­вает, что в походе против арабов в 860 г., в ходе которого руссы и напали на столицу империи, участвовали одновре-мено и Михаил III, и Василий: “. царем же Михаилу и Ва­силию, отшедшим на агаряны воевати и дошедшимъ Черныа реки. ”49. Знаменательно, что летописец назвал фаворита Василия царем, что было явной ошибкой. Но факт необы­чайного возвышения Василия в то время, по-видимому, не требует особых доказательств: он налицо. Василий вполне мог вместе с Фотием провести или даже возглавить перего­воры с руссами и заключить с ними “устроение”, тем более что Михаил III мало занимался в те дни делами государ­ственными и искал утехи в развлечениях и пирах. В даль­нейшем Василию уже в качестве императора пришлось осу­ществлять условия договора, и в частности вместе с Игнатием начать или продолжать христианизацию руссов, которая, конечно, была процессом не единовременным и не однознач­ным. Поэтому, по нашему мнению, нет никакого противоре­чия между хронологией переговоров и крещения в сообще­ниях Фотия и в группе продолжателя Феофана. И тот и другой имеют в виду одни и те же переговоры, один и тот же договор, одно и то же крещение, но проекция поздней­шего источника ложится на деяния Василия I Македонянина, имевшие общегосударственный характер, тогда как Фотий осветил в основном лишь церковную сторону дела.

Русские летописи не донесли до нас ни единого следа об условиях договора русских князей с греками в 60-х годах IX в., и, по-видимому, не случайно. Счет дипломатическим победам руссов летописцы ведут начиная с Олега, сокру­шившего греков в 907 г., а Аскольда и Дира, видимо совер­шенно продуманно, отодвигают в тень. Эта версия получила отражение и в историографии50. Но, по нашему мнению. именно 860 год стал годом военного триумфа и первого в истории древней Руси перемирия у стен Константинополя, завершившегося принятием внешнеполитического соглашения о “мире и любви” с Византийской империей, которое вклю­чало ряд конкретных статей, и в их числе условие о креще­нии Руси, которое вступило в силу при Михаиле III — Фотии и продолжало действовать при Василии I — Игнатии. Собы­тия 860 г. и последующее заключение русско-византийского договора означали признание Византией нового восточносла­вянского государства, свидетельствовали о несомненном ус­пехе древнерусской дипломатии, которая в середине 60-х го­дов IX в. подняла древнюю Русь на уровень отношений с Византийской империей других “варварских” государств причерноморского и балканского мира.

Приведенные соображения могут быть использованы в старинном споре с норманистами, утверждавшими, что поход 860 г. был осуществлен варяжскими (или норманскими) на-ходниками, т. е. норманским государством на Днепре, и не имел никакого отношения к созданию восточнославянского государства на Руси.

В случае с походом 860 г. аргументация в основном сво­дилась к следующему: организация такого похода была не под силу слабому восточнославянскому Киевскому государ­ству; оно было еще не известно Византии, а Фотий, говоря о Руси, имел в виду вовсе не Киевскую, а какую-то иную, скажем Азово-Черноморскую, Русь. “Руссы под Константи­нополем в 860 г., — писал А. Л. Шлецер, — не принадлежат к русской истории”. По его мнению, это был народ “неиз­вестный”, орда “варваров”, “вероятно, народ прибрежный, показавшийся на Западе и исчезнувший”. Летописец просто попал под влияние византийских хроник и, движимый пат­риотическими чувствами, выдал руссов 860 г. за руссов киевских.

А. Л. Шлецер думал, что это были скорее всего понтий-ские руссы либо шведы конунга Олафа. О варягах, варяго-руссах, “грабительской шайке” и “толпах варягов-руси” 860 г. писали М. П. Погодин, С. М. Соловьев, Н. Полон­ская и др. Одним из вариантов норманистского подхода к событиям 860 г. является точка зрения Е. Е. Голубинского и В. А. Пархоменко о том, что нападение осуществила Русь готская, Азово-Черноморская. Е. Е. Голубинский полагал, что нет оснований говорить в данном случае о князьях киев­ских, так как в противном случае народное предание сохра­нило бы факт их крещения51.

В западной историографии о норманском характере похо­да! писал М. Таубе, который считал его делом варяго-руссов. А. Стендер-Петерсен полагал, что поход 860 г. вторично после 838—839 гг. продемонстрировал действия шведской Руси на территории славянских земель 52.

Наиболее активным проводником норманистских взглядов применительно к толкованию событий 860 г. стал в зарубеж­ной буржуазной историографии А. А. Васильев. Продолжая традиции западных исследователей истории норманнов, кото­рые объявляли все русские рейды против Византии варяж­скими (так они называли восточных норманнов), А. А. Ва­сильев рассматривал нападение Руси на Константинополь в 860 г. как одно из норманских вторжений в районы Восточ­ной Европы и Средиземноморья и отстаивал концепцию сильного норманского государственного образования на Днепре, которое подчинило себе окрестные народы и сумело организовать поход на Константинополь. Многое можно бы­ло бы принять в конкретных построениях А. А. Васильева, но все, о чем он пишет, не имеет отношения к истории во­сточнославянского Киевского государства. Для Васильева это — варяжский Киев, сильное варяжское государство, искушенные в воинском деле варяжские вожди .

О “скандинавской Руси” под стенами Константинополя в 860 г. пишут на Западе и в наши дни54. Компромиссную позицию в этом вопросе заняли Г. Вернадский, Ф. Дворник,

A. Власто. Так, они отмечали, что поход 860 г. был пред­

принят киевскими славянами, хотя и не отрицали, что Киев­

ское государство было создано “норманнами” .

В защиту славянского характера Киевского государства, осуществившего нападение на Константинополь в 860 г., вы­ступали в дореволюционной отечественной историографии Г. Эверс, Макарий, Д. И. Иловайский, С. А. Гедеонов,

B. С. Иконников, А. А. Шахматов и др. Дореволюционные

историки обратили внимание на то, что Фотий во второй

проповеди говорил о руссах как о народе “безвестном”, а в

“Окружном послании” характеризовал их как народ, “о ко­

тором много и часто говорится”, и»отмечал осуществленное

руссами объединение окрестных племен (“. поработив со­

седние народы и чрез то чрезмерно возгордившись. ”) .

Патриарх более или менее точно определил местонахождение

руссов: они вышли из “страны северной”, живут вдали от

греков, за многими странами, судоходными реками и лишен­

ными пристанищ морями. Любопытно, что несколько деся­

тилетий спустя кремонский епископ Лиутпранд в своей “Ис­

тории” также отмечал, что руссов называют “норманнами”

“по месту их обитания”57. Византийские источники имено­

вали нападавших и русью, и скифами, и тавроскифами, т. е.

точно так же, как называли восточнославянское государство

византийцы и позднее58. Многие историки-антинорманисты

подчеркивали, что слова Фотия о “неизвестном”, “неимени­

том” народе нельзя трактовать как конкретную оценку места

Руси в тогдашней истории, поскольку они были вызваны

лишь стремлением внушить константинопольской пастве

мысль о падении престижа империи, которая была вынуж­

дена терпеть обиды со стороны народа, до той поры не при­

знанного, “варварского” и т. п.

В разборе конкретно-исторических сюжетов событий 860 г. советские историки использовали как аргументы доре­волюционной историографии, так и новые убедительные доказательства в поддержку идеи о славянском происхожде­нии Руси 860 г. Б. Д. Греков отметил, что “Русь или скифы рисуются Фотием большим, всем известным народом, за последнее время усилившимся благодаря завоеванию сосед­них племе

н”. На это же обстоятельство обратил внимание и М. В. Левченко. По его мнению, “скифами византийцы в IX в. обычно называли славян”. Вслед за С. А. Гедеоновым он указывал, что Фотий, говоря о руссах как о народе, нахо­дившемся в подчинении другого народа (“поставляемом наравне с рабами”), вероятно, имел в виду зависимость Руси от хазар, которая была ликвидирована в первой половине IX в. в процессе создания древнерусского государства. М. В. Левченко полагал, что в Крыму при наличии грече­ских “обсервационных постов” и дружественных Византии

азар было невозможно подготовить столь масштабный по-

он мог зародиться только в Поднепровье. В сторону

поднепровских славян указывает и местонахождение руссов, данное Фотием. В. Т. Пашуто отметил знание Фотием объе­динительных тенденций на Руси59.

Почти все историки-антинорманисты отмечали, что Русь была хорошо известна в Византии благодаря военным конф­ликтам первой половины IX в., посольству 838—839 гг. и торговым контактам IX в. О них сообщил автор 60—70-х го­дов IX в. араб Ибн-Хордадбе, который писал, что “царь Рума” берет с русских купцов (“а они вид славян”) торго­вую пошлину — десятину60. В антинорманистской историо­графии обращалось внимание на соответствие описания приема Русью христианского миссионера в 60-х годах IX в., которое приводится в сочинении продолжателя Феофана, “военно-демократическим” порядкам славянского общества. Когда представитель греческой церкви предложил руссам креститься, “князь этого народа, созвав собрание подданных и председательствуя окружавшими его старцами”, поставил вопрос на обсуждение. Для испытания силы православной религии в огонь полетело евангелие, но осталось целым и не­вредимым, и тогда руссы приняли архиепископа. Это очень напоминает зарисовку славянского “военно-демократическо­го” общества 61.

Отдавая должное ценным наблюдениям, собранным анти­норманистской историографией относительно принадлежно­сти похода 860 г. русской, славянской истории, мы позволим себе заметить, что некоторые весьма важные обстоятельства не нашли еще своего места в разрешении проблемы.

Так, ускользнула от внимания исследователей характери­стика, данная Фотием войску руссов (“не обученное военно­му искусству и составленное из рабов”). Она также указы­вает на русское племенное ополчение и мало чем напоминает военную организацию норманнов. Нам не известно, что по­нимал Фотий под “рабами”, но эта необученность русской рати, ее необузданная стихия, простодушно-детское выра­жение руссами своего восторга пред стенами потрясенного Константинополя (“всплескали руками, неиствуя в надежде взять царственный град”)62 впечатляюще говорят о том, что Фотий имел в виду не многоопытных воинов-профессиона­лов, а народное ополчение, организующим ядром которого могла быть дружина, состоявшая частично из иноземных элементов.

Но наиболее важным аргументом в этом споре, на наш взгляд, является дипломатическая практика Руси IX в., ко­торая свидетельствует о том, что под Сурожем и Амастри-Дой, и в 838 г. в Константинополе, и в 860 г. под его стена­ми, когда вождь нападавших (как позднее Олег и Святослав) добивался личного свидания с императором, и во время по­следующих мирных переговоров русского посольства в ви-

зантийской столице греки имели дело не с норманно-готски-ми “находниками”, не с варяжским государством, а с новым восточнославянским государством, вырабатывавшим свои внешнеполитические стереотипы. С каждым годом медленно, но неуклонно шло усложнение этой практики: от перемирий для обмена пленными к первому робкому малочисленному посольству с целью завязать мирные контакты с великой империей и другими государствами, затем дерзкий удар по Константинополю, перемирие у его стен, посольство в визан­тийскую столицу, переговоры и заключение договора о “мире и любви” с Византией. В процессе дипломатических контак­тов с Византией Русь постигала сложный дипломатический арсенал соседних государств, и прежде всего самой импе­рии, и каждому этапу сопутствовала своя практика обращения части руссов в христианство как очевид­ный признак созревания древнерусской государственности, нуждавшейся в монотеи­стической религии. И все это была одна и та же Русь — мужающее восточ­нославянское государство, явные следы которого в VIII—

IX вв. советская исто­риография прослеживает

Смотрите так же:  Возврат ндфл в 2020 изменения

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Priuta.ru © 2020

Тема от WP Puzzle