Трактат спор

В РК завершён спор вокруг трактата Хунмин чоным хэребон

20 июля 2020 • 132 просм. • Комментарии к записи В РК завершён спор вокруг трактата Хунмин чоным хэребон отключены

В РК завершён спор вокруг права обладания одним из двух экземпляров трактата «Толкование к Наставлению народу о правильном произношении» (Хунмин чоным хэребон) под названием Санчжу по названию города в провинции Кёнсан-Пукто, где он был найден. Этот трактат входит в Список объектов национального достояния Кореи под номером 70 и Всемирного наследия ЮНЕСКО.

15 июля Верховный суд РК постановил, что право обладания данным экземпляром трактата принадлежит государству в лице Корейского управления по охране культурного наследия. Ранее после долгого разбирательства суд также признавал права государства, и была даже начата процедура принудительного изъятия исторического трактата. Но нынешний обладатель документа Пэ Ик Ки обратился в суд, чтобы обжаловать это решение. По его утверждению он получил трактат, купив редчайший экземпляр у антиквара по фамилии Чо, который впоследствии заявил, что Пэ украл у него документ. По этому факту было возбуждено уголовное дело, но суд признал Пэ не виновным за отсутствием доказательств. Сам же Чо заявил о решении передать Хунмин чоным хэребон государству, но вскоре после этого он скончался. Пэ Ик Ки же не отдаёт артефакт, отказываясь сообщать о его местонахождении. Он продолжает настаивать на своих правах.

Спор об аналогии и аномалии в трактате Марка Теренция Варрона «De Lingua Latina» Текст научной статьи по специальности « Философия, этика, религиоведение»

Аннотация научной статьи по философии, этике, религиоведению, автор научной работы — Драчёва Нина Владимировна

В статье рассматриваются проблемы трактовки понятия «спор об аналогии и аномалии ». Автор излагает основные концепции по данной проблематике, сложившиеся в современной науке, и предлагает своё видение проблемы.

Похожие темы научных работ по философии, этике, религиоведению , автор научной работы — Драчёва Нина Владимировна

Controversy Analogy — Anomaly in the Treatise of Marcus Terentius Varro «De lingua Latina»

The article deals with the problems of interpretation of controversy « analogy anomaly ». The author presents the main opinions on this subject which have developed in modern science, and proposes her solution of this problem.

Текст научной работы на тему «Спор об аналогии и аномалии в трактате Марка Теренция Варрона «De Lingua Latina»»

?Из истории языкознания

Спор об аналогии и аномалии в трактате Марка Теренция Варрона «De Lingua Latina»

В статье рассматриваются проблемы трактовки понятия «спор об аналогии и аномалии». Автор излагает основные концепции по данной проблематике, сложившиеся в современной науке, и предлагает своё видение проблемы.

Ключевые слова: александрийская филологическая школа, стоико-пер-гамская школа, аналогия, аномалия, процесс изменения слов (declinatio), принцип «disputare in utramque partem», схема «тезис — антитезис — синтез».

Изложение своего лингвистического учения в области морфологии (VIII — X книги трактата «De Lingua Latina») Варрон строит на описании и научном анализе двух направлений, сложившихся в предшествующие периоды. Одно из направлений — это александрийская школа (Аристофан Византийский и Аристарх Самофракийский), которая защищала принципы аналогии в языке, второе — пергамская (философ-стоик Кратет Маллосский), которая отстаивала принципы аномалии, выступая против нормализаторских и реформаторских устремлений аналогистов.

Варрон поочерёдно рассматривает аргументы последователей этих филологических школ: в VIII книге трактата Варрон приводит аргументы против аналогии, в IX книге выступает в защиту аналогии, а X книга посвящена изучению, где и в чём следует искать истинную аналогию, т.е., по сути, представляет собой изложение его собственной доктрины.

Такая форма повествования, напоминающая дискуссию двух оппонентов, дала повод исследователям утверждать, что Варрон описывает так называемый спор аналогистов и аномалистов. Невзирая на неопределённость персонажей, яркость и убедительность аргументации сторонников оппозиционных школ в повествовании Варрона производят впечатление документальной фиксации

© Драчёва Н. В., 2014

противоборства аналогии и аномалии1, что способствовало возникновению тезиса о существовании подобного спора. Термин «спор об аналогии и аномалии», будучи введён в научный обиход исследователями, парадоксальным образом стал для самих же исследователей «яблоком раздора» и вызвал активное обсуждение, существовал ли в реальности этот спор. На наш взгляд, спор о споре аналогия — аномалия возник из-за отсутствия чёткого определения, что современные учёные понимают под этим термином. Были ли это частные разногласия александрийцев и стоиков или кардинальное неприятие ими позиций друг друга? Как проходило обсуждение спорных вопросов: открыто, в устной дискуссии или они лишь письменно излагали суждения о том или ином аспекте в своих работах? Насколько резким был тон обсуждения имеющихся противоречий и т.п.? В такой ситуации довольно трудно прийти к единому мнению. Неудивительно, что критические замечания современных исследователей, которые должны быть адресованы оппонентам, зачастую обращены не к ним, а к Варрону, который и не сообщает, что существовал непримиримый спор аналогистов с аномалистами, и не даёт никакого повода приписывать ему авторство этого спора (о чём — далее).

В итоге сложились три основные точки зрения, не дающие, впрочем, однозначного ответа.

Радикальную позицию, заключающуюся в отрицании существования подобного спора, занимает Д. Фелинг2. По его мнению, противостояние аналогия — аномалия в трактате Варрона — это повествовательный приём, выбранный автором в качестве способа презентации материала, с чем невозможно не согласиться. Наряду с этим, ряд аргументов Д. Фелинга отнюдь не выглядят абсолютно неоспоримыми, что мы постараемся показать, приводя контраргументы.

Д. Фелинг пишет, что Варрон из-за своего упрямства в вопросах расположения материала конструирует спор об аналогии и аномалии, чтобы выстроить своё повествование по принципу disputare in utramque partem3. С нашей точки зрения, для конструирования такого спора у Варрона были объективные предпосылки. Очевиден тот факт, что в античном языкознании сформировались две научные школы (александрийская и пергамская), которые базировались на оппозиционных концепциях изучения языковых явлений. Этого противостояния можно было бы избежать лишь в том случае, если бы у представителей обеих школ не было расхождений в трактовке термина «изменение слов» (кМсц/declinado)4. Если аналогисты понимали под этим термином лишь словоизменение, то для аномалистов в это понятие входило также и словообразование. О принципиальной важности подобного расхождения в понимании кК Не можете найти то, что вам нужно? Попробуйте сервис подбора литературы.

По мнению Д. Фелинга, спор об аналогии и аномалии должен был длиться более ста лет, т.е. от времён исследований Кратета и Аристарха вплоть до изысканий самого Bаppона. Таким образом, исходя из того, что это сравнительно долгий исторический промежуток, должны были сохраниться свидетельства оппозиции у кого-то из авторов того времени, чего мы не находим. Единственным автором, от которого мы знаем о споре об аналогии и аномалии, по определению Д. Фелинга, является Bаppон. Источники же, следующие по времени за Bаppоном, Д. Фелинг предлагает не брать в рас-

чёт. Авл Геллий, по его словам, не заслуживает доверия, потому что зависит от Варрона. Что касается Секста Эмпирика, то, по мнению Д. Фелинга, его не следует считать источником по данному вопросу, так как он не упоминает ни Аристарха, ни Кратета, ни вообще какой-либо спор. Пользуясь этой аргументацией, следовало бы признать, что Варрон, как и Секст Эмпирик, не является источником, свидетельствующем о наличии спора, так как сам Д. Фелинг сообщает, что сведения о споре у Варрона скудны, и Варрон прямо не называет противостоящие стороны, ограничиваясь описательными конструкциями. Кроме этого, тот исторический период, который отделяет нас от времени Аристарха и Кратета, необычайно велик, и современная классическая филология знает множество примеров потери значительного числа произведений. Не безоговорочно, но можно было бы предположить, что сведения других авторов о споре об аналогии и аномалии или ссылки на эти сведения не сохранились до наших дней.

Вторая точка зрения на проблему спора об аналогии и аномалии отражает рационалистический подход к решению этого вопроса. Она отражена в исследованиях Д. Тэйлора10. Он, анализируя исследования по этой проблематике, приходит к выводу, что нет достаточных оснований говорить ни о наличии подобного спора, ни об его отсутствии, поэтому, по его мнению, необходимо соблюдать нейтралитет в этом вопросе. Оппозицию аналогия — аномалия в трактате Варрона он призывает рассматривать как внешний фактор описательного уровня. По мнению Д. Тэйлора, подход к изучению доктрины Варрона с позиций спора об аналогии и аномалии является методологической ошибкой, которая препятствует пониманию и оценке труда Варрона. Он считает, что этот спор создаёт для читателя своеобразную дымовую завесу, которая не позволяет увидеть многогранность учения Варрона. Мы согласны с Д. Тэйлором, что излишняя сосредоточенность на противопоставлении аналогия — аномалия отвлекает внимание читателя от других сторон варроновской теории. Примирение аналогии и аномалии является не единственным аспектом его теории. Однако мы считаем, что взаимоотношения аналогии и аномалии не должны оставаться вне поля зрения, потому что они являются важным структурным элементом теории Варрона: такая форма презентации грамматического учения призвана прояснить и доступно выразить мысли автора. Та «дымовая завеса», о которой говорит Д. Тэйлор, была создана не Варроном, а современными исследователями, которые, в отличие от самого Д. Тэйлора, в поисках ответа на вопрос, был ли спор аналогистов и аномалистов, занимаются только этим аспектом, оставляя без внимания значительную часть варроновской доктрины.

Учёные, выражающие третью точку зрения (Ж. Коллар11, В. Акс12), высказывают мнение, что мы не должны категорически отвергать гипотезу существования спора об аналогии и аномалии. Они признают, что мы не располагаем достаточными фактологическими данными, чтобы безапелляционно признать его существование, но ряд свидетельств, которые мы упоминали, рассматривая первую точку зрения, дают основания предположить, что данный спор был в реальности.

По мнению Ж. Коллара, труд Варрона представляет собой настоящее научное исследование, проведённое автором с присущей ему скрупулёзностью энциклопедиста. Ж. Коллар высказывает предположение, что Варрон использовал что-то вроде каталожных карточек. Так, мы находим упоминание в алфавитном порядке трёх грамматиков-аналогистов (definitiones grammaticorum sunt, ut Aristeae, Aristodemi, Aristocli — X, 75)13, о существовании которых известно только из труда Варрона. Эти имена шли следом за именем Аристарха. Вполне вероятно, что в процессе столь тщательной работы Варрон сталкивался со свидетельствами некоторого соперничества сторонников обеих школ. Критически анализируя аргументы обеих школ, он не примыкает ни к одной из них, а выстраивает самостоятельное учение, которое становится основополагающим для дальнейших исследований. Кажущаяся острота спора обусловлена тем, что в трактате Варрон доводит аргументацию и тех, и других до крайней степени, используя этот спор для выражения своего собственного мнения: языку присущи как аналогия, так и аномалия; оба эти явления неразрывно связаны. Исходя из этого, спор об аналогии и аномалии не получил развития в латинской грамматике, потому что был нежизнеспособным из-за отсутствия объективного предмета спора, что, по мнению Ж. Коллара14, убедительно продемонстрировал Варрон.

В. Акс15, детально проанализировав аргументы «за» и «против» аналогии, приводимые Варроном в IX книге, а также научные исследования последних лет, посвящённые вопросу спора об аналогии и аномалии, высказывает мнение, что у нас есть все основания признать существование данного спора.

Итак, как мы говорили, подобное разнообразие мнений по этому вопросу обусловлено отсутствием строгого определения понятия «спор об аналогии и аномалии» и неопределённостью терминологического выражения данного понятия: спор, полемика, дискуссия, разногласия, оппозиция и т.п.

Принимая термин «спор об аналогии и аномалии» не только в силу сложившейся научной традиции, но и в силу того, что, по наше-

му мнению, этот термин органично соответствует форме изложения Варроном своей теории, мы попробуем рассмотреть причины, по которым наш автор прибегает к подобным методам подачи материала в своём трактате.

С одной стороны, в самом трактате мы не находим прямых свидетельств описания некоего спора. Варрон в большинстве случаев приводит аргументацию сторонников той или иной концепции, пользуясь неопределённо-личными выражениями типа: «некоторые говорят. ; есть те, которые утверждают. » и т.п. Сравнительно редко эта аргументация вводится персонифицированно. Имена основоположников обоих учений упоминаются лишь в нескольких фрагментах: Кратета — 3 раза (VIII, 64; VIII, 68; IX, 1), Аристарха — 5 раз (VIII, 68; IX, 1; IX, 43; IX, 91; X, 43), Аристофана — 2 раза (IX, 12; X, 68). Следует отметить, что из трёх упоминаний имени Кратета в двух фрагментах оно оппозиционно соотносится с именем Аристарха. Пожалуй, именно эти фрагменты дали основания исследователям утверждать, что Варрон описывает спор, так как в них речь идёт о явных теоретических разногласиях: «.ведь так Аристарх хотел ответить Кратету. » (sic enim respondere voluit Aristarchus Crateti) (VIII, 68); «. известный грамматик Кратет . выступил против аналогии и Аристарха.» (Crates, nobilis grammaticus, qui . contra an-alogian atque Aristarchum est nixus) (IX, 1). Кроме этих фрагментов мы больше нигде у Варрона не встречаем упоминаний об открытом противостоянии или непримиримом споре двух школ. Учитывая манеру Варрона подводить итоги и намечать следующий этап исследования в кратких обращениях к читателю, закономерно предположить, что он обязательно упомянул бы о своём намерении описать спор лингвистических школ.

Однако противопоставление двух концепций, производящее впечатление спора между двумя научными направлениями, было выбрано Варроном не случайно. Такая форма подачи материала органична для его повествования. Во-первых, она позволяет наглядно представить язык как стройную логическую систему, функционирующую согласно законам развития языка, а не догмам, установленным приверженцами той или иной школы. Во-вторых, детальное и систематизированное отражение теоретических положений обеих школ даёт возможность автору доступно изложить свои мысли и наглядно аргументировать выводы.

С другой стороны, изложение Варроном своей доктрины в форме спора об аналогии и аномалии имеет под собой реальную основу и обусловлено объективными фактами развития античного языкознания.

Существование оппозиции аналогия — аномалия подтверждается тем, что проблемой синтеза данных теорий занимался учитель Варрона Луций Элий Стилон16. Таким образом, мы видим, что в этом вопросе существовала определённая традиция, сложившаяся до Варрона. Кроме этого, проблемой аналогия — аномалия активно занимались и современники Варрона — Стаберий Эрот (трактат «De proportione»), Антоний Гнифон (разработка критериев латинской речи на основе proportio), Цезарь (труд «De analogia»)17.

На основании вышеизложенного можно сделать единственный бесспорный вывод. В процессе анализа многочисленных источников Варрон столкнулся с тем, что в реальности у сторонников александрийской и пергамской школ существовали разногласия по некоторым аспектам изучения языка, которые обсуждались ими в дискуссионной форме. Данное обстоятельство дало Варрону возможность использовать в качестве удобной, наглядной формы изложения своих лингвистических взглядов схему, в основе которой лежит принцип disputare in utramque partem. Способ подачи материала в виде спора двух оппонентов имеет в античности устоявшуюся традицию. Эта традиция, которая получила название «рассуждения в обе стороны» (disputare in utramque partem), и основателем которой принято считать Протагора, существовала и не прерывалась на протяжении семи столетий18. Такой способ построения речи, как устной, так и письменной, был воспринят и весьма распространён и в среде софистов, и в стенах Академии, и у перипатетиков (в каждом случае для решения определённых задач того или иного философского направления). Эта традиционная для античности схема рассуждений требовала равнозначной аргументации обоих, внешне противоположных, тезисов, не предполагая положительного доказательства одного из них19. Варрон в соответствии со своим замыслом использует принцип disputare in utramque partem не в первоначальном виде, а в виде схемы «тезис — антитезис — синтез» среднеплатони-ческих произведений, которую мы встречаем в трудах его учителя Антиоха Аскалонского. В частности, в своём учении о конечной цели (этика)20 Антиох излагает поочерёдно две теории, одна из которых видит конечную цель в естественных вещах, вторая — в добродетели. Каждая из этих теорий представляется ему односторонней. В итоге он предлагает свою концепцию, в которой конечная цель рассматривается как соединение добродетели с естественными вещами21. Такой же принцип изложения мы наблюдаем в труде Варрона. Он демонстрирует ограниченность каждой из представленных теорий (аналогии и аномалии) и дополняет свои рассуждения in utramque partem третьей частью (X книга), в которой выражены взгляды авто-

Смотрите так же:  Договор пжск что это

ра на обсуждаемую проблему и приведены окончательные выводы, подтверждающие взаимосвязь этих явлений в языке. О влиянии Антиоха Аскалонского можно судить по отсылке к этике Антиоха в тексте Варрона, где он говорит, что, как человек состоит из души и тела, так и обыденная речь состоит из несходных и сходных слов, а также их изменений, поэтому нельзя отрицать ни аналогию, ни аномалию (IX, 3). Совершенно очевидно, что Варрон не изобретает новую форму изложения, а использует опыт предшественников.

Law V. The History of Linguistics in Europe from Plato to 1600. Cambridge: University Press, 2003. P. 45.

Fehling D. Varro und die grammatische Lehre von der Analogie und der Frexion // Glotta. Bd. 35:3/4, 1956. I. PP. 264-270.

Д. Фелинг считает, что Варрон переносит этот принцип из философии в грамматику благодаря трудам своего друга Цицерона. Как мы знаем, принцип ‘disputare in utramque partem’ был известен в античности как обязательное риторическое упражнение. Варрон наверняка был с ним хорошо знаком, поэтому, на наш взгляд, заслуга Цицерона в этом случае не столь значительна. На наш взгляд, здесь можно говорить о влиянии Лнтиоха Aскaлонского, который был учителем и Варрона, и Цицерона, и у которого они оба заимствуют тип построения трактатов по схеме «тезис — антитезис — синтез». Каракулаков В.В. Роль Варрона в развитии учения об «условиях правильности аналогии» в системе словоизменения // Вопросы русского и общего языкознания. Душанбинский государственный педагогический институт. Душанбе: ИРФОН, 1965. С. 141.

Colson F.H. The Analogist and Anomalist Controversy // The Classical Quarterly, 1919. Vol. 13. № 1 (Jan.).P. 26.

Cavazza F. Studio su Varrone etimologo e grammatico: La Lingua Latina comme modello di struttura linguistica. Firenze: La Nuova Italia, 1981. P. 113. Gellius. Noctes Atticae 1-20. A. Gelli Noctes Atticae. Vols. 1-2. Ed. K. Marshall, 1968.

Каракулаков В.В. Там же. С. 157. «Те упрёки Кратета, которые касались области словоизменения и, действительно, отмечали уязвимые места в практическом применении аналогии . заставляли учеников Apистapхa углубить разработку учения об аналогии».

Перельмутер И.А. Философские школы эллинизма // История лингвистических учений. Древний мир. Л.: Наука, 1980. С. 214. «Определенное положительное значение имела критика деятельности аналогистов со стороны представителей пергамской школы и их последователей. Указывая на несовершенства установленных правил, на наличие многочисленных исключений из них, аномалисты побуждали своих противников совершенствовать правила грамматики, формулировать эти правила так, чтобы учитывались и те явления, которые при первоначальной формулировке выступали как исключения».

10 Taylor D. Declinatio. A study of the Linguistic Theory of Marcus Terentius Varro // ASTHLS. Amsterdam, 1974. V.2. P. X.

11 Collart J. L’?uvre grammaticale de Varron // Varron, grammaire antique et stylistique latine. Paris: Belles lettres, 1978. PP. 6, 13-14.

12 Ax W. Pragmatic argument in De Lingua Latina IX // Ancient Grammar: Context and Context. Orbis. Supplementa. Peeters. Leuven-Paris, 1996. T.7. P. 115-118.

13 Здесь и далее трактат цитируется по изданию — M. Terentii Varronis De Lingua Latina quae supersunt / Ed. G. Goetz et F. Schoell. Amsterdam: Verlag Adolf M. Hakkert, 1964.

14 Collart J. Analogie et anomalie // Entretiens sur l’antiquite classique. T. 9. Varron: six exposes et discussions. Geneve, 1962. P. 131.

16 Малинаускене Н.К. Введение в историю латинского языка (классический период). М.: ГЛК, 2006. С. 63; Альбрехт фон Михаэль. История римской литературы. М.: ГЛК, 2003. Т.1. С. 637; Collart J. Varron grammairien latin. Paris: Belles lettres, 1954. PP. 14, 144-149; Lehmann Y. La dette de Varron a l’egard de son maitre Lucius Aelius Stilo // MERF, 1985. XCVII. PP. 515-525.

17 Collart J. Varron grammairien latin.

18 Гринцер Н. П. Структура и смысл диалога Платона «Кратил» // Балканские чтения. Ч. I. Знаки Балкан. М.: Радикс, 1994. СС. 192-193; Левинская О.Л. О терапевтах и философской традиции рассуждений in utramque partem // Mathesis. Из истории античной науки и философии. М.: Наука, 1991. СС.179-180.

19 Гринцер Н. П. Указ. соч. С. 196; Гринцер Н.П. Римский профиль греческой философии [Вступительная статья] // Марк Туллий Цицерон. О пределах блага и зла. Парадоксы стоиков. М., 2000. С. 28-29, 30.

20 Никольский Б.М. Антиох Аскалонский и его учение об oIKEImaic // Историко-философский ежегодник 2002. М.: Наука, 2003. СС. 112-135.

21 Никольский Б.М. Комментарии. Приложение к комментариям // Марк Туллий Цицерон. О пределах блага и зла. Парадоксы стоиков. М., 2000. С. 383-384.

Трактат спор

Леонардо да Винчи

Трактат о живописи. Суждения о науке и искусстве

Спор живописца с поэтом, музыкантом и скульптором

В справедливых жалобах сетует живопись, что она изгнана из числа свободных искусств, ибо она — подлинная дочь природы и осуществляется наиболее достойным чувством. Поэтому, о писатели, вы не правы, что оставили ее вне числа этих свободных искусств, ибо она занимается не только творениями природы, но и бесконечно многим, чего природа никогда не создавала.

Так как писатели не имели сведений о науке живописи, то они и не могли описать ни подразделений, ни частей ее; сама она не обнаруживает свою конечную цель в словах и из-за невежества осталась позади названных выше наук, не теряя от этого в своей божественности. И поистине не без причины они не облагораживали ее, так как она сама себя облагораживает, без помощи иных языков, не иначе, как это делают совершенные творения природы. И если живописцы не описали ее и не свели ее в науку, то это не вина живописи и она не становится менее благородной от того, что лишь немногие живописцы становятся профессиональными литераторами, так как жизни их не хватает научиться этому. Можем ли мы сказать, что свойства трав, камней и деревьев не существуют потому, что люди о них не знают? Конечно, нет. Но мы скажем, что травы остаются сами по себе благородными, без помощи человеческих языков или письмен.

Та наука полезнее, плод которой наиболее поддается сообщению, и также, наоборот, менее полезна та, которая менее поддается сообщению.

Живопись в состоянии сообщить свои конечные результаты всем поколениям вселенной, так как ее конечный результат есть предмет зрительной способности; путь через ухо к общему чувству не тот же самый, что путь через зрение. Поэтому она не нуждается, как письмена, в истолкователях различных языков, а непосредственно удовлетворяет человеческий род, не иначе, чем предметы, произведенные природой. И не только человеческий род, но и других животных, как это было показано одной картиной, изображающей отца семейства: к ней ласкались маленькие дети, бывшие еще в пеленках, а также собака и кошка этого дома, так что было весьма удивительно смотреть на это зрелище.

Живопись представляет чувству с большей истинностью и достоверностью творения природы, чем слова или буквы, но буквы представляют слова с большей истинностью, чем живопись. Мы же скажем, что более достойна удивления та наука, которая представляет творения природы, чем та, которая представляет творения творца, то есть творения людей, каковыми являются слова; такова поэзия и подобное, что проходит через человеческий язык.

Науки, доступные подражанию, таковы, что посредством их ученик становится равным творцу и также производит свой плод. Они полезны для подражателя, но не так превосходны, как те, которые не могут быть оставлены по наследству, подобно другим материальным благам. Среди них живопись является первой. Ей не научишь того, кому не позволяет природа, как в математических науках, из которых ученик усваивает столько, сколько учитель ему прочитывает. Ее нельзя копировать, как письмена, где копия столь же ценна, как и оригинал. С нее нельзя получить слепка, как в скульптуре, где отпечаток таков же, как и оригинал, в отношении достоинства произведения; она не плодит бесконечного числа детей, как печатные книги. Она одна остается благородной, она одна дарует славу своему творцу и остается ценной и единственной и никогда не порождает детей, равных себе. И эта особенность делает ее превосходнее тех наук, что повсюду оглашаются.

Разве не видим мы, как могущественнейшие цари Востока выступают в покрывалах и закрытые, думая, что слава их уменьшится от оглашения и обнародования их присутствия? Разве мы не видим, что картины, изображающие божества, постоянно держатся закрытыми покровами величайшей ценности? И когда они открываются, то сначала устраивают большие церковные торжества с различными песнопениями и всякой музыкой, и при открытии великое множество народа, собравшегося сюда, тотчас же бросается на землю, поклоняясь и молясь тем, кого такая картина изображает, о приобретении утраченного здоровья и о вечном спасении, и не иначе, как если бы это божество присутствовало самолично. Этого не случается ни с одной другой наукой или другим человеческим творением, и если ты скажешь, что это заслуга не живописца, а собственная заслуга изображенного предмета, то на это последует ответ, что в таком случае душа людей могла бы получить удовлетворение и они, оставаясь в постели, могли бы не ходить в паломничество местами затруднительными и опасными, как, мы видим, это постоянно делается. Но если все же такие паломничества непрерывно существуют, то кто же побуждает их на это без необходимости? Конечно, ты признаешь, что это делает образ, которого не могут сделать все писания, так как они не сумеют наглядно и в достоинстве изобразить это божество. Поэтому кажется, что само божество любит такую картину и любит того, кто ее любит и почитает, и более охотно принимает поклонения в этом, чем в других обличьях, его изображающих, а потому оказывает милости и дарует спасение, — по мнению тех, кто стекаются в такое место.

Живопись распространяется на поверхности, цвета и фигуры всех предметов, созданных природой, а философия проникает внутрь этих тел, рассматривая в них их собственные свойства. Но она не удовлетворяет той истине, которой достигает живописец, самостоятельно обнимающий первую истину этих тел, так как глаз меньше ошибается, чем разум.

Если ты будешь презирать живопись, единственную подражательницу всем видимым творениям природы, то, наверное, ты будешь презирать тонкое изобретение, которое с философским и тонким размышлением рассматривает все качества форм: моря, местности, деревья, животных, травы и цветы — все то, что окружено тенью и светом. И поистине, живопись — наука и законная дочь природы, ибо она порождена природой; но, чтобы выразиться правильнее, мы скажем: внучка природы, так как все видимые вещи были порождены природой и от этих вещей родилась живопись. Поэтому мы справедливо будем называть ее внучкой природы и родственницей Бога.

Нет ни одной части в астрологии, которая не была бы делом зрительных линий и перспективы, дочери живописи, так как живописец и есть тот, кто в силу необходимости своего искусства произвел на свет эту перспективу, — и астрология не может разрабатываться без линий. В эти линии заключаются все разнообразные фигуры тел, созданных природой, без них искусство геометрии слепо.

И если геометрия сводит всякую поверхность, окруженную линией, к фигуре квадрата и каждое тело к фигуре куба, а арифметика делает то же самое со своими кубическими и квадратными корнями, то обе эти науки распространяются только на изучение прерывных и непрерывных количеств, но не трудятся над качеством — красотой творений природы и украшением мира.

Глаз на соответствующем расстоянии и в соответствующей среде меньше ошибается в своем служении, чем всякое другое чувство, потому что он видит только по прямым линиям, образующим пирамиду, основанием которой делается объект, и доводит его до глаза, как я это намереваюсь доказать. Ухо же сильно ошибается в местоположении и расстоянии своих объектов, потому что образы их доходят до него не по прямым линиям, как до глаза, а по извилистым и отраженным линиям; и часто случается, что далекое кажется ближе, чем соседнее, в силу того пути, который проходят эти образы; хотя звук эха доносится до этого чувства только по прямой линии.

Психософический трактат Текст

«Из того, что мне – или всем – кажется, что это так, не следует, что это так и есть.

Но задайся вопросом, можно ли сознательно в этом сомневаться».

Предисловие

Эту книгу, пожалуй, поймет каждый, но каждый по-своему. Однако, все-таки это учебник, по крайней мере, я очень надеюсь, что он может стать таковым. Впрочем, учебником, вопреки всем предостережениям его автора, я считаю и Tractatus Logico-Philosophicus Людвига Витгенштейна. Видимо, я понимаю «учебник» в каком-то другом «смысле». От этого-то «спора», в котором никогда не рождалось, да и не могло родиться никакой «истины», я и отталкивался, начиная свою работу над этим текстом, форма которого, в значительной степени, есть дань моего восхищения «божественным Людвигом».

Книга обращается к моей собственной проблеме, которую, впрочем, я считаю универсальной для всех читающих это предисловие. Мы прозябаем в мире знаков, где всякие попытки говорить о реальности – и тщетны, и абсурдны. Мы не замечаем, что знаки уже давно подменили у нас всякую реальность, и мы оперируем ими так, словно бы они и есть – некая подлинная реальность, что и есть, на самом-то деле, чистейшей воды «метафизика».

Иными словами, «метафизика» не в том, что есть нечто, о чем нельзя сказать, или же нечто, что никак нельзя знать (в понятиях, образах, ощущениях), а в том только, что мы настойчиво отказываемся признать: искомая «физика» погребена под нашими знаками (понятиями, образами, ощущениями). Тогда как игра последних, игра, в которой нам отведена незавидная роль мячика, и есть та подлинная «метафизика», которую все так отчаянно боятся и которой все так мазохистически наслаждаются. Поэтому когда я говорю, что «меня нет», то я отнюдь не «идеалист», для которого то, чего нет, – это именно то, что есть. И, с другой стороны, это позволяет мне избежать досадной и глупейшей позиции «материалиста», который так же далек от реальности, как физик-теоретик от мира непосредственно падающего яблока.

Потому, возможно, главная цель настоящей работы – увидеть то, в каком удручающем положении мы находимся, и как, при всем при этом, удивительно близка к нам истина. Единственное, что хоть до истины всего-то – рукой подать, да вот только путь этот, столь нелегкий и столь тернистый, каждый должен пройти сам. Слуга, разумеется, станет господином, но ведь и господин станет слугой. Пока мы играем – игра продолжается, пока мы мним себя – мы мнимся. Тот же, кто хочет быть, – тот должен стать прежде тем, кто он есть, осознав при этом, впрочем, что его-то, собственно, и нет. В этом простом на первый взгляд тезисе и заключается, наверное, квинтэссенция настоящей работы.

Смотрите так же:  Самара победа 75 нотариус

Забавно, должно быть, выглядит эта попытка отменить мышление из мышления. Но если я – только и мыслю, то какой еще путь мне открыт? Я, может быть и наивно, но все-таки полагаю: если быть последовательным и дойти до конца, несмотря на все «ужасы», которые искушают идущего возможностью бегства, то когда действительный конец все-таки будет достигнут, то глупость (которая всегда, необходимо признать, иллюзорна) должна оскандалиться и исчезнуть. Впрочем, может быть, я перечитал в детстве слишком много сказок? А может быть, хорошо, что именно в детстве? Однако, пишущий о том, как несостоятельны знаки, понимание и мышление, вероятно, и сам выглядит глупо, но это отнюдь меня не пугает. Конечно, мое положение затруднено тем, что я могу быть понят. Ну что ж, если кто-то скажет теперь, что он ничего не понял в моей работе, мне стоит лишь улыбнуться, по крайней мере, я оставляю за собой право сказать, что я не понимаю его «рецензии».

Признаться, своим текстом я не слишком доволен, впрочем, не думаю, что я сам или кто-либо иной мог бы сделать его значительно лучше. Однако, мою досаду вызывает не столько сам текст, сколько то, что это только текст. В чудеса я не верю (хотя и так называемые «законы» вызывают у меня скорее сарказм, нежели вполне теперь тривиальное среди думающих людей сомнение), но и труд, мой собственный труд над моей собственной жизнью, пока не вполне себя оправдывает. Впрочем, мне кажется, что я все-таки несколько двигаюсь, но мне бы не хотелось делать это в одиночку (тем более что это вряд ли вообще возможно). Таким образом, текст этот служит, скорее, своего рода паролем, может быть, условным знаком, неким маяком, если хотите, который светит тем, кому мытарствовать в безумии такого мира уже в достаточной степени поднадоело. Таковы мои планы, вполне, надо признать, наполеоновские, но что поделать? – другие, скорее всего, откровенно бесперспективны, по крайней мере, мне так кажется.

Текст этот, конечно, не слишком удобен для восприятия, но я посчитал возможным пожертвовать умилительностью восприятия, которая могла бы пойти в ущерб точности формулировок и поступательности в изложении материала. В сущности, основная и самая утомительная часть трактата – это лишь определение используемых в нем понятий, а также правил, по которым они используются (в свете изложенного в трактате это принципиально важно). Сама же идея, к которой привела меня логика трактата, достаточно проста, и уложилась бы, наверное, в пару страниц. Однако, в таком виде она вряд ли была бы правильно понята.

Вероятнее всего, трактат следует читать так, словно бы читатель пишет его вместе со мной, причем в режиме настоящего времени, в противном случае возникающие с первых же строк сомнения неизбежно расстроят все мои планы. Каждая из фраз этого текста, рассматриваемая отдельно, абсолютно бессмысленна (впрочем, равно и обратное: каждая фраза этого текста содержит в себе весь текст целиком), и в этом я отдаю себе отчет, поэтому надеюсь, что настоящий текст будет рассматриваться моим читателем не отдельными предложениями, но целиком, с принятием начальных утверждений (не все равно ли, с чего начать, если задача – все это уничтожить?), к точке кульминации, а далее уже к тому новому, ради чего, собственно, трактат и писался.

В какой-то момент работы над этим текстом мне стало абсолютно очевидно, что мы не живем, а играем в жизнь (мысль столь же древняя, сколь и неосмысленная нами должным образом). Причем, я не против игры самой по себе, но только не в том случае, когда она подменяет собою жизнь, и, разумеется, не в том, когда она начинает играть со мной. Фактически же, дело обстоит именно таким образом. Вот почему моей задачей было показать, где игра замещает жизнь и как она – игра – играет с нами. Лично для меня этот опыт оказался чрезвычайно важным. Если же мне удастся донести эту формулу до кого-то из моих читателей, а он сможет ею правильно распорядиться, я буду совершенно счастлив.

В сущности, мой трактат о том, что человек должен понимать, о чем он может знать и что ему следует думать. Впрочем, хотя, как мне кажется, ответы на эти вопросы и найдены в основном окончательно, задача не может считаться решенной. И все это только лишний раз свидетельствует о том, как мало проку в ответах, пусть они будут самыми замечательными, если это только ответы.

Санкт-Петербург, 2000 г.

Благодарности

Позволю себе поблагодарить тех, кому обязан появлением трактата.

Сомневаться и быть последовательным в своем сомнении меня научил Людвиг Витгенштейн. Работать с материалом, не страшась парадоксов, избегая взывающих о себе допущений, меня научил Лев Выготский. Им обоим, прежде всего, я и обязан своим трактатом. Они показали мне пример достойного мышления, мне же оставалось лишь, в меру моих скромных возможностей, использовать в своем исследовании методологию психософии. А потому, если мой текст хоть сколь-либо достоверен, я приношу им свою глубочайшую благодарность. За все же ошибки, которые, может быть, мною допущены, я несу собственную ответственность.

Я намеренно избегал ссылок, однако, читая мою работу, наверное, трудно не заметить в нем тени Мишеля Фуко и Ролана Барта. Необходимо также сразу оговориться, что я не пытался прояснить Жака Лакана, но писал так, как мне бы хотелось, чтобы он думал. Относительно Бенедикта Спинозы следует сказать, что нас роднит, скорее, здоровое эпикурейство, нежели нравоучительный стоицизм.

И еще одно: я был несказанно рад, когда в результате своих изнурительных интеллектуальных мытарств я пришел все-таки к тем нескольким фразам, которые, на мой взгляд, вполне разъясняют то фундаментальное положение («психологического» свойства) «божественного Платона», которое раньше расценивалось исследователями не иначе, как литературное излишество. Впрочем, к нему бы присоединился, как мне кажется, и «божественный Людвиг».

Кроме того, я полагаю, что эта часть трактата порадовала бы и Мишеля Монтеня, так же как, впрочем, и меня радует чтение его восхитительных текстов.

Так или иначе, но я навязался в удивительную компанию, из которой, к счастью, никто не сможет меня изгнать. Впрочем, я полагаю, что сия обитель открыта каждому. Только, ради всего святого, не нужно выламывать двери! Тут их попросту нет. Да и вход совсем не в той стороне, где он нами предполагается.

Психософический трактат

1. Мир является мне вещами.

1.1 Мир – не то, чем Он является мне [не вещи].

1.11 То, что Мир является мне, свидетельствует: есть то, что являет [Мир] мне явленное [вещи]. Иными словами: Мир есть.

1.12 Однако, из этого также ясно: являющееся [вещи] – не есть то, что являет [Мир].

При этом, я имею дело с тем, что является мне Миром [с вещами].

1.13 Следовательно, Мир не является мне Собой, но вещами.

Отсюда: я не знаю Мира.

1.2 Вещи – не есть Мир, но Его явления мне.

1.21 То, что я полагаю «миром» [вещи], не Мир, но вещи.

1.22 Существует то, что является мне, следовательно: явленные мне вещи существуют.

1.23 Поскольку Мир – не вещь, но только является мне вещью, то Его не существует.

1.3 Вещи – не то, что есть, но то, что существует, благодаря тому, что Мир является мне ими.

1.31 Если вещи – не то, что есть, то вещей нет.

1.32 Если вещей нет, то существующего тоже нет, ибо вещи – существуют, явленные мне Миром.

1.33 Отсюда: то, что есть [Мир], и то, что существует [вещи, явленные мне Миром], не одно и то же.

1.4 Мир является мне вещами.

1.41 Если Мир является мне вещами, а вещей нет, то вещи существуют лишь благодаря отношениям [в отношении] со мной.

1.42 Если Мир является мне вещами, то я (своим отношением с вещью) определяю существование вещи.

1.43 Если Мир является мне вещами, то вещи, которыми мне является Мир, существуют для меня.

1.5 Мир является мне мною.

1.51 Мир является мне мною, следовательно: я – вещь.

1.52 Я существую как вещь в отношении с другими вещами, т. е. Мир является мне [вещь] мною [вещью].

1.53 Поскольку я – вещь, а вещей нет, то меня нет.

2. Я имею дело с вещами.

2.01 Вещь – не факт, но вещь.

2.011 Тот, кто хочет думать о вещи как о факте, прежде должен думать о том, как может он думать о «не-вещи», а думать об этом он не может.

2.0111 Однако, также понятно и другое: саму вещь нельзя думать.

2.0112 Поскольку вещь существует лишь в отношении с другими вещами, то чтобы думать вещь, нужно думать и обе стороны этих отношений. Однако, сторона отношения [вещь] не может думать саму себя [вещь], но лишь себя в отношении.

2.0113 Следовательно, вещь сама по себе – не факт, но отношение вещей – факт, о котором, впрочем, нельзя думать, в противном случае это будет уже не отношение само по себе, а вещь.

2.012 Отсюда очевидно, что факт не является точкой отсчета, следовательно: говорить о факте как о «факте» – значит, допускать терминологическую ошибку.

2.0121 Неправомерное использование понятия факта для указания на вещь создает иллюзию того, что вещь есть.

2.0122 Однако, фактом, как было сказано, можно считать лишь отношение вещей, из чего, впрочем, отнюдь не следует, что вещь есть.

2.0123 Следовательно, делать допущение, согласно которому вещь – факт, абсолютно недопустимо.

2.013 Кроме того, не ясно, что имеется в виду, когда говорят, что вещь – факт.

2.0131 Если тот, кто говорит, что вещь – факт, полагает при этом, что вещь – это вещь, не говорит ничего, что было бы неизвестно.

2.0132 Если тот, кто говорит, что вещь – факт, утверждает этим, что он может опираться на вещь, свидетельствует о том, что он не понимает, что вещи нет, но Мир является мне ею [вещами].

2.0133 Если же тот, кто говорит, что вещь – факт, рассчитывает, что данным высказыванием он может придать вещи некий статус, не понимает, что придать статус – не значит иметь статус.

При этом ясно: то, чего нет, не может иметь статуса.

2.02 Вещь – не предмет, но вещь.

2.021 Если предмет понимается как единство формы и содержания, то очевидно, что речь идет о какой-то ассоциации вещей и отношений, но не о вещи как таковой.

2.0211 Я могу быть в отношении с одной вещь, я могу быть в отношении с другой вещью, но полагать, что между этими двумя вещами существует некое отношение, которое соответствует той связи, которую я усматриваю между ними, – было бы неоправданным допущением, ибо это моя связь.

2.0212 С другой стороны, поскольку вещь существует в отношении со мной и для меня, следовательно, если предмет – это некие вещи и отношения вне меня, то он не вещь.

2.0213 Таким образом, определение обоих атрибутов – формы и содержания – создают предмет и уничтожают его, ибо так он не вещь, а потому не существует.

2.022 Попытке определить вещь как предмет должно предшествовать обязательство не рассматривать его как вещь, но тогда предмет – чистая абстракция, следовательно, я имею дело только с вещами.

2.0221 Тот, кто имеет дело только с вещами, не может иметь дело ни с чем другим.

2.0222 Когда я имею дело с вещью – это акция [отношение], которая – не вещь.

2.0223 Однако, когда я имею дело с акцией [отношением] – она вещь.

2.023 Полагая предмет существующим, человек утверждает свое отсутствие, что нелепо.

2.0231 Если допустить, что предмет – это вещь, образованная другими вещами, но вне меня, то я ничего не знаю о такой «вещи».

Как же я могу знать, что такая «вещь» существует?

2.0232 Существование предмета, таким образом, – грубое допущение.

2.0233 Существование же вещи в отношении с другими вещами не может быть подвергнуто сомнению.

2.03 Вещь – не событие, но вещь.

2.030 Допустить, что вещь может измениться, значит допустить, что она может не быть собой, а это нелепо.

2.031 Вещь не случается, она – или существует в отношении со мною, или не существует вовсе.

2.0311 Однако, поскольку вещь не существует сама по себе, то, соответственно, нельзя говорить, что она сама существует.

2.0312 Отсюда, ошибочно было бы считать вещь событием, поскольку она [вещь] существует посредством акции отношения, т. е. существует само отношение [акция], которое и можно было бы считать событием.

Однако, здесь отношение – уже вещь, а вещь – не событие, но вещь.

2.0313 Следовательно, было бы ошибкой говорить о «событии» благодаря и посредством отношения.

2.032 Вещь не происходит, но существует в отношении с другими вещами.

2.0321 Сказать, что вещь «произошла», значит допустить наличие причины вещи, но вещь – не следствие.

2.0322 То, что я полагаю причиной, – вещь в отношении с другими вещами, ибо я имею дело только с вещами.

То, что я полагаю следствием, – вещь в отношении с другими вещами, ибо я имею дело только с вещами.

То, что я связываю две эти вещи, – это производимая мною операция, однако, я не могу оперировать вещью, ибо нахожусь с ней в отношении.

Следовательно, установленная мною связь – предмет, к вещам отношения не имеющий.

2.0323 Отсюда: говорить о том, что вещь «произошла», нельзя.

2.033 Вещь не появляется, но Мир является мне ею [вещами].

2.0331 Думать, что вещь появилась, значит полагать возможность ее несуществования, но мыслить несуществующее невозможно.

2.0332 Думать, что вещь появилась, значит предполагать возможность ее действия, однако, вещь не действует, но Мир является мне ею [вещами].

2.0333 Думать, что вещь появилась, значит полагать, что вещь может существовать сама по себе, тогда как вещь существует лишь в отношении с другими вещами.

2.04 Вещь – не сущность, но вещь.

2.041 Вещь – только вещь, и ничего больше.

2.0411 Допустить, что вещь – «нечто большее», чем вещь, значит отказать вещи в праве существовать вещью, что абсурдно.

2.0412 Вещь – это то, чем Мир является мне, отсюда: она не Мир.

2.0413 Вещь – не отношение вещей, но вещь. Однако, отношение вещей – вещь.

2.042 Вещь не больше и не меньше самой себя.

2.0421 Допускать, что вещь может быть еще и (или только) сущностью, значит полагать, что вещь больше (или меньше) себя самой, а это нелепо.

2.0422 Если сущность – это то, что существует, тогда она вещь, однако вещь – это вещь, и только. Если же сущность – это то, что есть, тогда она не вещь, поскольку вещи нет.

2.0423 Даже если вещь и обладает сущностью, Мир, однако, является мне вещью и только.

Смотрите так же:  Муж вынуждает меня на развод

2.043 Вещь существует, но не имеет собственного существования.

2.0431 Если бы вещь существовала самостоятельно, то не Мир являлся бы мне ею [вещами], а она сама [вещь] являлась бы мне. Однако она – не событие, но вещь.

2.0432 Мир мог бы являться мне иначе, но для этого я сам [вещь] должен быть иным.

2.0433 Вещь является мне Миром, и только так.

2.1 Мир является мне вещами, следовательно: я [вещь] нахожусь в отношении с вещью.

2.11 Я [вещь] нахожусь в отношении с вещами, потому они [вещи] существуют.

2.111 Предположим, что я [вещь] не нахожусь в отношении с вещью, тогда: Мир не являлся бы мне вещами, следовательно, я бы не существовал вещью, но был бы Миром.

2.1111 Если бы я был Миром, то как бы я знал о существовании [вещей]?

2.1112 О существовании я знаю только благодаря вещам, которыми мне является Мир.

Следовательно: я нахожусь в отношении с вещью, но не с Миром, который мне ею [вещами] является.

2.1113 Допустим, что я бы знал о существовании, но не потому, что существуют вещи, которыми мне является Мир, а как-то иначе.

Тогда я (как и другие вещи) – не вещь, но я вещь (а другие вещи – вещи).

2.112 Я бы не существовал вещью, если бы не находился бы в отношении с вещами.

2.1121 Если бы я не существовал вещью, то не мог бы находиться в отношении с другими вещами.

2.1122 Поскольку я могу находиться в отношении с другими вещами, я существую вещью.

2.1123 Если бы я не существовал вещью, то Мир не являлся бы мне вещами.

2.113 То, что вещь существует, обеспечивается тем, что я нахожусь с ней в отношении.

2.1131 Если бы я не находился в отношениях с вещью, то Мир не мог бы мне ею [вещами] являться.

2.1132 Если бы Мир не являлся мне вещью, то вещь бы не существовала.

2.1133 Если бы вещь не существовала, то и я бы не существовал, ибо я – вещь.

Следовательно: существование вещи обеспечивается моим существованием.

Иными словами: мое [вещь] существование определяет существование вещи.

2.12 Я проявляю вещь, отграничивая ее [вещь] от других вещей, явленных мне Миром.

2.121 Если бы я не отграничивал вещь от других вещей, то я бы не мог ее [вещь] воспринимать.

2.1211 То, что я воспринимаю вещь, свидетельствует о том, что она [вещь] отграничена мною от других вещей.

2.1212 Поскольку я отграничиваю вещь, я отграничиваю ее [вещь] по-своему.

2.1213 Поскольку я отграничиваю вещь по-своему, она [вещь] существует лишь для меня.

2.122 Проявленную мною вещь я буду называть фигурой, остальные вещи, явленные мне Миром, я буду называть фоном.

2.1220 Можно сказать, что фон – вещь, проявленная мною по умолчанию.

2.1221 Поскольку это я проявляю вещь, то это я определяю то, что является фигурой, однако я не определяю того, что является фоном.

Следовательно: я не определяю вещи.

2.1222 То, что является фоном, определяется без моего участия.

2.1223 Таким образом, фигура, как вещь, определяется фоном.

2.123 Если фигура определяется фоном, то вещь определяется другими вещами.

2.1231 Следовательно: у одной вещи [фигуры] не может быть два фона, в противном случае это будет уже другая вещь.

2.1232 Равно и обратное: на двух разных фонах не может существовать одна и та же вещь [фигура], в противном случае она бы не определялась фоном.

2.1233 Отсюда: всякой вещи [фигуре] соответствует ее фон – один и только этот.

2.13 Однако, проявление мною вещи – не отношение с вещью, но проявление ее [вещи] мною.

2.131 Если бы мое отношение с вещью и проявление вещи мною было бы одним и тем же, тогда бы я не знал о своем существовании.

2.1311 Представим, что проявление вещи мною – это мое отношение с вещью, но тогда я бы был фоном, а она – фигурой. Однако, в этом случае я бы сам не был бы фигурой на фоне, а следовательно, не знал бы о своем существовании.

2.1312 С другой стороны, поскольку я сам – вещь и, кроме того, знаю о своем существовании, следовательно, я как вещь – фигура на фоне других вещей, мною же и проявленная.

2.1313 Следовательно, проявление вещи мною – это отношение между отношениями (вещи [фигура] и других вещей [фон], с одной стороны, и меня как вещи [фигура] и других вещей [фон], с другой).

Отсюда: проявление вещи и мое отношение с ней не одно и то же.

2.132 Если бы мое отношение с вещью и проявление вещи мною было бы одним и тем же, тогда бы я не знал о существовании вещи.

2.1321 Мое отношение с вещью – есть отношение фигуры и фона.

2.1322 Однако же, проявляя вещь, я сам как вещь [фигура] нахожусь в отношении с другими вещами [фон], а следовательно, поскольку на фоне может быть только одна фигура, я уже не могу находиться в отношении с другой вещью.

2.1323 Следовательно, я не могу знать о существовании вещи, будучи с ней в отношении.

Отсюда: проявление мною вещи и мое отношение с ней – не одно и то же.

2.1320 Это существование вещи, о которой я не знаю, находясь с ней в отношении, т. е. не будучи сам фигурой на фоне, но будучи ее [вещи] фоном, я буду называть бытием, предполагаемым мною гипотетически.

2.133 Если бы мое отношение с вещью и проявление вещи мною было бы одним и тем же, то я бы не мог отличить одну вещь от другой.

2.1331 Мое отношение с вещью – это явление мне вещи Миром [бытие].

2.1332 Однако, даже если бы Мир явился мне, например, не одной, а двумя вещами, то я все равно был бы в отношении лишь с одной из них, ибо на одном фоне не может быть две фигуры.

2.1333 Если же я могу быть в отношении только или с одной вещью, или с другой, но не с двумя вещами вместе, то как я могу их сравнивать?

А если я не могу их сравнивать, то как же я могу отличить одну вещь от другой?

Следовательно, поскольку я нахожу вещи отличными друг от друга, я не нахожусь с ними в отношении, но проявляю их.

Отсюда: проявление вещи и мое отношение с ней – не одно и то же.

2.2 Благодаря отношениям со мной вещь обретает имя, благодаря моему проявлению вещи – значение.

2.21 Называние вещи – это явление Мира мне [фон] вещью [фигура] на фоне меня.

Иначе: сам акт явления мне вещи Миром – есть называние.

2.211 Как можно предположить, что вещь является мне Миром, но я не нахожусь с ней в отношении? Это нелепо.

2.2111 Если же я в отношении с вещью, которой явился мне Мир, разве я не свидетельствую ее [вещь]?

2.2112 Если же я свидетельствую вещь, то я ее [вещь] называю.

2.2113 Иначе: вещь не является мне Миром неназванной.

2.212 Вещь – не ее имя.

2.2121 Если нечто получает имя, следовательно, что-то было названо.

2.2122 Ставить вопрос о том, бытийствует [бытие] эта вещь [имя] или нет – нелепо, ибо если Мир явился мне ею [вещью], то она на фоне меня, следовательно: она фигура.

2.2123 Ставить вопрос о том, истинна она [вещь, явленная мне Миром] или нет, абсурдно, ибо она [вещь] явлена мне и уже не есть то, что есть [Мир].

2.213 Поскольку явление мне Мира вещью – суть называние, то, находясь в отношении с ней [вещью], я обретаю не вещь, но ее имя.

2.2131 Явление вещи – явление фигуры на фоне.

2.2132 Поскольку фигура определяется фоном, то явление мне Миром вещи – это отношение явленной мне вещи [фигуры] и меня [фона].

2.2133 Таким образом, имя вещи – это отношение фигуры и фона, но не собственно вещь [фигура].

2.2130 Однако, отношение как таковое – вещь, поскольку оно [отношение] явлено мне Миром.

2.22 Проявляя вещь, я (как отношение меня [фигура] и других вещей [фон]) вхожу в отношение не с самой вещью, но с отношением этой вещи [фигура] с другими вещами [фон], т. е. с именем, которое, благодаря моему проявлению вещи, обретает значение.

2.221 Таким образом, я имею дело с вещами [именами], однако, проявляя вещи, я не получаю самой вещи (которой нет, и потому получить ее невозможно), но лишь ее значение, т. е. не вещь как таковую, и даже не ее имя (поскольку в этом случае не будет «получателя», который бы знал о том, что он «получатель», и потому не мог бы отличить эту вещь от других вещей), а отношение вещи [фигуры] с другими вещами [фоном], проявленное мною, где я сам – отношение фигуры и фона.

2.2210 Поскольку вещь что-то для меня значит, следовательно, я каким-то образом ее воспринимаю.

То, что воспринимается мною, – существенно, т. е. существует.

Существование вещи – это ее имя [отношение фигуры и фона], свидетельствующее себя своим значением, благодаря моему ее проявлению (где я сам – отношение фигуры и фона).

2.2211 Из этого следует, что существование – это не существование того, чего нет [вещи], но существование отношения между отношением [фигурой] и отношением [фоном], т. е. существование отношения, которое для меня – значение вещи, но не сама вещь и даже не ее имя.

2.2212 Иначе (упрощая): существование – это не специфическое бытие [имя] того, чего нет [вещей], но существование отношений [фигуры и фона] между отношениями [фигур и фонов], своего рода игра этих пустот [вещей].

2.2213 Иначе (уточняя): существование – это не существование вещи как таковой и не существование имени (т. е. явленного мне Миром) [бытие], но существование отношения отношений (т. е. значения и значения).

При этом значение [отношение] как таковое – вещь, поскольку явлено мне Миром.

2.222 Следовательно: существует вещь [фигура], находящаяся в отношении с другими вещами [фон], которое (это отношение) в отношении со мной (где я сам – отношение фигуры и фона) придает ей [вещи] значение.

2.2221 Поскольку отношение возможно только между фигурой и фоном, две разные вещи имеют два разных фона. Следовательно: каждая из них [вещей] существует в отношении со своим фоном, но не друг с другом.

2.2222 Отсюда: вещи, явленные мне Миром [имена] и проявленные мною [значения], т. е. имеющие каждая свой фон, не могут существовать в отношении друг с другом, но только их [фигур] отношения с их фонами могут быть в отношении друг с другом.

2.2223 Следовательно: между двумя вещами, ни одна из которых не является фоном для другой вещи, нет отношения, но только связи, мною устанавливаемые, т. е. «мои связи».

2.223 Мною устанавливаемые связи – это мои связи, но не отношения вещей и не Мир, явленный мне вещами.

2.2231 Устанавливаемые мною связи [мои связи] – не отношения вещей, а потому не существуют, но наличествуют, иначе: имеют место.

2.2232 Поскольку значение – это отношение между вещью (отношением как вещью) [фигурой] и другими вещами (отношением как вещью) [фоном], они [значения] могут быть в отношении друг с другом, но это отношение – не отношение вещей как таковых, но отношение значений.

2.2233 Если же я выступаю не как значение, но иначе, то между мной и другими вещами как значениями в этом случае наличествуют связи, мною устанавливаемые, т. е. мои связи.

2.23 Однако, нельзя сказать, что вещь [имя], которой Мир явился мне, обладает значением, поскольку значение – это отношение вещи [фигуры] и других вещей [фона], которое обусловлено моим (где я сам – отношение фигуры и фона) проявлением вещи.

2.231 Иными словами: вещь для меня – это отношение данной вещи [фигуры] с другими вещами [фоном], возникающее в процессе ее проявления мною (где я сам – отношение фигуры и фона), т. е. это ее значение для меня.

2.2311 Если вещь существует лишь в отношении с другими вещами, то имя вещи, явленной мне Миром [называние], которое и представляет собой это указанное отношение, делает вещь [Мир, явленный мне так] вещью значащей, благодаря проявлению ее мною (где я сам – отношение фигуры и фона).

2.2312 Если же все вещи, которыми Мир мне явился, априори поименованы мною (отношение, где вещь – фигура, а я – фон), а я сам – отношение фигуры и фона, то вещь дана мне своим значением.

Следовательно: будучи еще более точным, следует говорить, что я имею дело не с вещью как таковой, и даже не с ее именем, но с ее [вещи] значением.

2.2313 Отсюда: вещи не существуют для меня (где я сам – отношение фигуры и фона) без своего значения.

2.2310 Если бы вещь обладала значением сама по себе, т. е. вне отношения с другими вещами, то как бы я (а я – вещь) мог знать о ее значении и вообще существовании?

Иными словами, я как вещь [отношение фигуры и фона] нахожусь в отношении с вещью [отношение фигуры и фона], которую проявляю [значение], в противном случае я бы не знал о ее существовании.

Следовательно, это отношение вещи [фигура] с другими вещами [фон] – имя этой вещи, а я (где я сам – отношение фигуры и фона) знаю о ее существовании по ее значению.

2.232 Значение, которое обретает вещь благодаря моему ее [вещи] проявлению, – это мое значение.

2.2321 Это определено тем, что я сам как вещь – вещь из того фона, который определяет имя данной вещи.

2.2322 А также тем, что я сам (как отношение фигуры и фона) [фон], а не кто-то другой, проявляю эту вещь [фигура] на фоне других вещей [значение].

2.2323 Следовательно: проявляемая мною вещь – ее значение для меня.

2.233 Отсюда: значение вещи – неконвертируемо, т. е. может быть воспринято только мною.

2.2330 Если значение вещи не прояснено мною (не конкретизировано) – это не свидетельствует о том, что вещь для меня ничего не значит.

2.2331 Полагать, что я воспринимаю вещи как таковые, в высшей степени нелепо, ибо вещей нет. Вещь существует лишь благодаря отношению, которое возникает, когда Мир является мне [вещь] этой вещью [имя], с одной стороны, и я [вещь] проявляю данную вещь [значение], с другой.

2.2332 Формально можно сказать, что я имею дело с вещами, однако, вещи не даны мне как некие безличные факты, я проявляю вещь (в ее отношении с другими вещами) [отношение фигуры и фона] в отношении с самим собой (где я сам – отношение фигуры и фона).

Следовательно: вещь, проявленная мною, – ее значение, но не вещь как таковая.

2.2333 Если существование вещи для меня – ее значение, следовательно: я [вещь] свидетельствую свое существование своим значением, которое – результат моего [фигура] проявления меня мною на фоне других вещей.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *